— Зачем же… — успела я сказать вслух, но последние слова «опять по голове» потонули в черной вязкой жиже, полностью меня поглотившей.
Через некоторое время я увидела свет. «Тоннель на тот свет, — определилась я на местности. — Я умерла». Сквозь вязкую жижу, которая по-прежнему не отпускала меня, я слышала глухие голоса, звавшие меня по имени. Прислушавшись, я узнала их — это были голоса Гарика и Кирьянова. «Как печально, они тоже умерли», — подумала я, но печалиться по-настоящему не получалось — видимо, на том свете все так и жили: без грусти и без радости. Через некоторое время сквозь свет, бивший мне в глаза, я увидела лица Кири и Гарика. Они были прекрасны. «Как же при жизни я этого не замечала?» — все так же без эмоций подумалось мне. Лица пропали, и вместо них передо мной возникла фигура в белых светящихся одеждах. «Наверное, ангел, — сделала я предположение, — или кто там занимается транспортировкой душ». Справа и слева от ангела вновь проступили прекрасные лица Гарика и Кири, отчего мне стало совсем спокойно. «Поехали», — сказала я, и мне было все равно, куда меня повезут в этой компании — в ад или в рай.
Местом назначения, скорее всего, оказался ад. Потому что там было темно и больно. Кири и Гарика рядом не было — и правильно. Что им там делать? Я на сто процентов была уверена, что адских мук, которые я испытывала сейчас, мои друзья не заслужили. И вдруг у меня над ухом раздался Ленкин голос.
«А она что тут делает?» — ужаснулась я.
— Таня, да очнись же ты, открой глаза! — кричала Ленка, и это точно была она.
И тут только до меня дошло, что мои глаза действительно были закрыты. Я попыталась приподнять веки, и, как ни странно, мне это удалось, хотя боль усилилась и меня чуть было не накрыл с головой приступ тошноты. «Я ж бестелесная душа, — начала соображать я. — Почему же мне так больно и тошно?» Первым, кого я увидела, когда наконец полностью открыла глаза, был склонившийся надо мной Анатолий.
— Ты почему разговариваешь Ленкиным голосом? — спросила я его.
— Молчи, тебе нельзя разговаривать, — вместо ответа произнес он Ленкиным голосом.
— Замолчу, если ты мне скажешь, что тут происходит и почему ты изменил голос, — не унималась я.
— Таня, он вообще не разговаривает. Как увидел тебя в таком состоянии, так и онемел. — Я повернула голову и рядом с Анатолием увидела Ленку.
— Ленка, мы что, все умерли? — спросила я, сделав ударение на слове «все».
— Не говори ерунды. Подумаешь, стукнули тебя по голове. Первый раз, что ли? Доктор сказал, что ты еще легко отделалась. Могло быть гораздо хуже, если бы Гарик и Кирьянов вовремя не подоспели, — затараторила Ленка.
Я знала, что скорость, с которой говорила подруга, была прямо пропорциональна степени ее волнения. Сейчас, судя по всему, эта степень была близка к критической. Мне стало безумно жалко подругу, которая так за меня переживала. Но вместо этого я, насколько смогла, скосила глаза в сторону Анатолия и слабым голосом запела: «А он такой холодный…» На большее меня не хватило — голова закружилась и к горлу подступила тошнота.
Но Ленке этого было достаточно. Она быстро подхватила нашу отрядную песню, показывая пальцем на Анатолия: «…как айсберг в океане, и все его печали под черною водой».
— Дурдом какой-то! — возмутился Анатолий.
— О! Великий немой заговорил! — обрадовалась Ленка. — Значит, я могу вас ненадолго оставить. Пойду позвоню маме и сообщу, что у нас все в порядке.
Сказав это, Ленка подмигнула Анатолию и вышла из палаты.
— Я понял, в чем заключается твоя работа — время от времени получать тяжелым предметом по голове, — произнес Аверьянов.
— Вот и славно, а то я не знала, как тебе об этом сказать. Ты не бойся, голова у меня крепкая, а иногда я уворачиваюсь.
Дверь в палату открылась, и вошел доктор.
— Ангел! — не удержалась я, узнав в докторе того самого персонажа, который собирался препроводить меня к месту вечного успокоения.
— Ангел, ангел, — проворчал доктор. — Таким барышням, как вы, надо дома сидеть и крестиком вышивать, а не подставлять свою голову под удар.
— Больше не буду, доктор, честное слово, — искренне сказала я и окончательно поверила в то, что жива и все будет хорошо.
Я провела в больнице несколько дней. Нельзя сказать, что это были худшие дни в моей жизни. Голова, правда, болела, но забота и внимание друзей с лихвой перекрывали все тяготы моего болезненного состояния. Мне, безусловно, очень хотелось знать, чем кончилась история с Терентьевыми, но Гарик, а тем более Кирьянов были непреклонны и отложили все разговоры, связанные с этой историей, на потом. «Вот они, издержки сотрудничества с полицией, сиди теперь и думай, кто, зачем и почему. Другое дело, когда действуешь самостоятельно — сама и следователь, и судья, и автор сценария, и никаких мук в конце — все ясно и понятно», — думала я, но наложенное табу уважала и с расспросами не приставала. Я просто наслаждалась покоем. Пусть так, но история, начавшаяся с загадочной смерти Алекса, закончилась и можно было немного отдохнуть.
