Завтра мы поговорим, обсудим, решим. Да, ее тело, наверное только ее дело. Но у нас сын. Сын, которому нужна мать! И у нас я. Я, которому никак нельзя без нее! Я не позволю ей рисковать, ради… ради… Думать не хочу об этом. Вообще. Я не знал нюансов этой беременности и не хотел знать. Но я осознавал риски с ней связанные. Это тяжелое, даже жестокое решение, но иногда можно только так: зажмуриться, сделать и забыть, а я поддержу.
— Мам, как там Рома?
— Заснул только, — она шептала. — Как Яна? Что вообще случилось?
— Плохо стало, — отделался общими фразами. Никто не должен знать, почему она оказалась в больнице. — Яна сейчас спит. Завтра можно навестить.
— Ты приедешь или домой?
— Я останусь здесь. Завтра заеду.
Следующей позвонил теще. Она боялась ровно того же, что и я. Пришлось долго успокаивать и лукавить о причинах давления. Яна сама с ней поговорит и расскажет, если сочтет нужным.
— Мирослав Константинович, — ко мне подошла старшая медсестра, — мы подготовили для вас палату, чтобы вы отдохнули.
— Я займу кресло рядом с женой.
— Но…
— Отведите меня, я ей не помешаю, просто буду рядом.
Это против правил, но разве я не заслужил чуточку привилегий?!
Яна спала, подключенная к монитору и под капельницей. Уже не такая бледная, но все равно почти с прозрачной кожей; губы порозовели, волосы как всегда роскошны. Я осторожно поцеловал ее в прохладный висок и отошел, устраиваясь в кресле. Не спал долго. Проснулся резко. Яна смотрела, молчала и грустно улыбалась. Она слишком хорошо меня знала. Я слишком хорошо знал ее. Кажется, меня ждали агрессивные переговоры с упрямой госпожой Нагорной…
Мирослав
— Привет, — ее голос был еще слабым. Яна потеряла прилично крови: не столько, чтобы переливать, но за ночь во сне ей ставили несколько восстанавливающих капельниц. Я не спал, следил. Только перед рассветом сморило.
— С днем рождения, Яна, — пытался улыбнуться, только совсем невесело. У меня даже цветов не было: не подумал сгонять в ночной цветочный, не о том мысли были.
— Что случилось? — спросила, в секунду меняясь в лице, словно осенило тревогой: — Где Рома? С ним все в порядке? Мне плохо стало…
— Спокойно, — поднялся, спину потянул, разминаясь, как старый тридцативосьмилетний пес. — Ромчик с моей мамой. Он такой молодец, — гордость взяла за сына, — мне позвонил, тебя охранял.
— Да, — глаза Яны засияли и даже румянец проступил. — Он у нас настоящий герой. Маленький мужчина.
Я взял обычный стул и устроился рядом с ней: не касался и не давил присутствием, впереди и так сложный разговор.
— Яна, ты беременна. Ты знаешь? — очевидно, срок небольшой. Возможно, она и сама не в курсе.
Длинные, кокетливо загнутые ресницы задрожали, но взгляд не отвела. Яна знала о своем деликатном положении, но мне не сказала, значит… Я ведь ни разу за эту бешеную ночь не задался вопросом «чей это ребенок?». Он мог быть и моим, один раз у нас было. Но в глазах Яны что-то промелькнуло, странное, молчаливое и горькое. Отец не я. Отец он. Внутренности обожгло отчаянием, на языке разливался противный привкус горечи. Я не муж, и Яне не нужно передо мной оправдываться и извиняться. Мое мнение относительно прерывания не изменилось бы, если отцом был бы я, но мне больно, что у нас так вышло, что Яна вынуждена проходить через это, что будь все иначе между нами и порядок с ее здоровьем… Я хотел бы, чтобы она родила мне еще одного ребенка. Яна мечтала о мальчике и девочке.
— Была угроза выкидыша и обильное кровотечение, — ровно произнес.
— И? — она даже поддалась ко мне.
— Ты все еще беременна.
Буквально за миг на ее лице пронеслось множество эмоций, и ни одну из них я не смог идентифицировать как истинную реакцию. Яна пока ни в чем не уверена.
— Тебе нельзя рожать, — произнес честно и твердо. Имел ли я право на подобное заявление? Да, черт возьми! Мы слишком долго были вместе, чтобы жизнь и здоровье этой женщины, матери моего сына, жене, пусть и бывшей, меня совсем не касались. И это только доводы рассудка и мое моральное право на беспокойство! Но были еще чувства. Яна нужна мне! Она должна быть на этом свете! Она сказала мне, что я любил ее не так, как она хотела бы, и я признал это. Перед самим собой признал. Но я любил ее! И Яна любила меня. Все еще можно изменить, исправить, попробовать, главное, чтобы она дышала, улыбалась, жила! — Ты ведь понимаешь, Яна?
Она не ответила. Просто смотрела своими огромными, серыми, прозрачными глазами на бледном, но прекрасном лице. Яна всегда была красивой женщиной, но сейчас ее окружал не видимый ореол хрупкости и женственности. Так было тогда, когда в ней зародилась жизнь в первый раз. Так случилось и сейчас. Это подкупало своим светлым предназначением продолжения рода, но не в этом случае. Женщина должна давать жизнь, но не в замен своей! Это слишком дорогая цена. Я не готов ее платить. Да, я. Потому что мне не все равно! Мне не все равно за нас обоих!
