Я выпячиваю губы.
– Щеночек, тебя погладить по шерстке?
Он смешно скалит зубы.
Девон возвращается в гостиную, садится рядом со мной, берет мою руку и переплетает наши пальцы. Его взгляд, предназначенный Эйдену, означает: «моя».
Меня обдает волной тепла. Если к нему приблизится другая… Это предположение для меня невыносимо, я до боли хмурю лоб. Мои пальцы сжимают его руку, он словно читает мои мысли. Наклоняясь, Девон неспешно целует меня.
– Твой, – шепчет он мне на ухо.
Через несколько минут Девон и Эйден помогают Данике собраться, я тем временем изучаю ее шедевр в зеркале в холле. Это роскошная синяя бабочка с черным контуром крыльев, на которых красуются завитки. Она смазывает татуировку вазелином, накладывает повязку, дает советы о последующем уходе: велит через сутки снять повязку, промыть кожу антибактериальным мылом, досуха вытереть, смазать мазью – и больше никаких повязок.
Даника и Эйден уходят, Девон провожает их до двери. Я тем временем разбираю на кухне еду.
– Кто тебе звонил? – спрашиваю я, когда он возвращается.
Он прислоняется к кухонному столу.
– Мой отец.
У меня загораются глаза.
– Что он сказал?
Он сует руки в карманы.
– Почти ничего. Просто, что он в порядке. – Пауза. – Как будто трезвый. – На его лице читается надежда, от этого у меня ноет сердце.
– Он сказал, где находится?
Девон качает головой.
– Нет, всего лишь, что с ним друзья и что он хочет убедиться, что я получил его записку и больше за него не тревожусь. Я сказал, что погасил его долги.
– Хочешь ему перезвонить? – Я понимаю, что при других им было трудно общаться.
– Нет, он сказал, что ему пора идти. Я ответил, что я рядом на тот случай, если он… захочет лечь на реабилитацию. – Девон запускает пятерню себе в шевелюру. – Он обещал подумать. Знаешь, он никогда не лечился. Если бы он получил уход и смог поразмыслить в тишине, то многое могло бы измениться. Теперь его ход, – заключает Девон с усталой покорностью. – Он всегда будет моим отцом, но беспрерывно давать ему деньги я не смогу.
– Что бы ни произошло, рядом с тобой я.
Он внимательно смотрит на меня.
– Я тебе верю.
– Ты голоден? – Я указываю на груду еды. – Я могу разогреть пасту. Эйден слопал весь хлеб.
Он не сводит с меня глаз.
– Голоден, но это другой голод.
– У меня тоже. – Я подхожу к нему и играю с кончиками его волос. – Прошлой ночью я не могла уснуть, вот и спряталась у тебя в гардеробной. Сегодня у меня маковой росинки во рту не было. По данным науки, когда мы находимся на этих… ранних стадиях напряженной романтической любви, иначе говоря, когда мы испытываем эйфорию, наши организмы забывают о базовых потребностях и просят более возвышенного дофамина, почти что кокаина. Я, конечно, не знаток, но…
Я задыхаюсь от его долгого медленного поцелуя.
– Можем поговорить потом. – Он стягивает с меня рубашку через голову, расстегивает на мне шорты и спускает до колен. При виде моего нижнего белья у него вспыхивают глаза. Я делаю скромный пируэт.
– Когда я пришел, у тебя был не вид, а мечта, знаешь? Только их присутствие не позволяло мне до тебя дотронуться.
Я кладу ладонь ему на грудь.
– Секунду. – Я бегу в свою комнату и возвращаюсь с тюбиком. Он приподнимает бровь. – Ананасовая смазка?
Наступает моя очередь стянуть с него рубашку через голову.
– Ты большой мальчик. Ковбойша у меня внутри хорошо потрудилась этим утром. Это средство – подарок Миртл на мой день рождения.
– Что, если я не любитель ананасов, – бормочет он, когда я расстегиваю и спускаю его джинсы. Он отшвыривает их пинком.
– Есть варианты: клубника, вишня. К тому же это не для приема внутрь.
– Меня устроит любой вкус, лишь бы это была ты. Можно с беконом?
– Грубиян!
Он скачет на одной ноге, потом на другой, снимая носки.
– Я покажу, на что могу пустить эту приправу. Утром главной была ты, теперь моя очередь.
– Действуй. – Я спускаю его черные трусы. Мой могучий воин!
Я пячусь и юркаю в его спальню, озираясь через плечо.
– Я перенесла зеркало из моей комнаты в твою. Хочу увидеть твое лицо, когда ты поймешь, что я задумала.
Он догоняет меня, я взвизгиваю, когда он ловит меня, хватает на руки и опускает на свою кровать. Я подпрыгиваю, залезаю на него, заставляю его сесть.
– Дай мне еще разок побыть главной, а потом делай что хочешь.
– Погоди, только возьму мою плетку…
– Цыц. – Я наклоняю зеркало так, чтобы в нем отражалось его невероятное оснащение.
– Ты знаешь, что делаешь? – лукаво спрашивает он, глядя, как я встаю над ним на колени.
– Всему, что я знаю, меня научили книги, футболист. Готовься к сумасшедшему минету.
Он с блаженством жмурится, когда я беру в рот самый кончик, провожу языком по несокрушимому столбу.
– Какой вкусный, какой длинный леденец! – шепчу я.
– Непристойные речи… – хрипит он, хватая меня за волосы.
