Угол столешницы. Не может быть. Столько крови не может натечь. Яс нюхает ее волосы, пачкает нос во влажной крови, нет, ничего не произошло, белые кирпичи стен, арочный потолок, я ее и пальцем не тронул – держал крепко, не гнулся на ветру – за окном проходят мужчины: смеются, никто не встанет на жестяной отлив, не заглянет в комнату без штор, где лежит она и я стою перед ней, не вызывать скорую помощь, она не поможет, и даже если… нет… надо вытереть кровь вокруг, из смесителя хлещет, и тряпку приходится выжимать, и я не верю в происходящее – и Яс смотрит на меня так странно, что мне становится не по себе, будто я вычеркнут из жизни, нельзя судить человека за одну ошибку – он жаждет сострадания, не говоря о милосердии, обнимала меня и шептала: это солнце полосует надвое дом притча, – и я поднимал тебя на плечи и говорил: лети! – и плески воды, и улыбка на губах, и твой радостный крик – поднести, что ли, зеркало к губам, проверить пульс, ищу-обнажаю запястья – ничего не чувствую, как она ко мне, и дыхание не проступает – так страшно, будто я проснулся посреди ночи, Яс в ногах, она подле, и мне стало жутко от нахлынувшей тишины, и что-то здесь не так – оборачиваюсь к ней, заглядываю через плечо, а там уже и лица нет, на меня смотрит улыбчивый череп с венцом седых волос, здравствуй, муж, ты так меня любил, – отгоняю видение, машины шуршат, и кровь не перестает, значит, она жива, такая липкая, на вкус – говяжья печенка, и подкладываю под голову ей Гуся, он так и не увидел сотни рек и морей, но пускай хоть так – черный Гусь, надеюсь, тебе удобнее, и позвонить твоей матери или бабушке – рука не поднимается, как им объяснить, за растерянностью кроется какое-то другое чувство – вроде облегчения, все давно шло наперекосяк, а объяснить не могу, но если так, почему полюбовно не разошлись – теперь уж разошлись – мирами, и если кто-то будет стучать, что мне ответить, показать окровавленного Гуся, сказать, что меня нет? – и Яс прячется от смерти в шкаф, куда ему вход заказан, ты ведь живая, ты просто меня дурачишь, и мой голос не может быть в одиночестве, слышишь – голова-болванчик – туда-обратно, на холодильнике застыли голландские пряничные дома, никаких видов Турции, Египта и проч. – у тебя всегда был вкус, превосходящий мой, да почему был! с утра тебе станет легче, то есть… люди не умирают в таком возрасте, с ними вообще ничего не случается, ты сама была духом, это, в конце концов, обидно, но ты встанешь – встань и иди – я сказал – прикладываю руки к голове, столешница, шкафы, плита – все испачкано, надо просто всё вымыть, хватит притворяться! – хватит меня испытывать – надо просто набрать 112 и сказать, что жена мне сообщила о любовнике, а я толкнул ее, то есть нет, все равно никто не знает, что произошло, – господа присяжные, господин епископ Николай, господин ключник Петр и ваше лысейшество Павел – о да, у меня еще остаются силы шутить, значит, ничего не произошло, значит, она не умерла, ведь я остался самим собой, чувство юмора среднее, полет – белеет, нет, ты не можешь умереть, скорее все слова, сказанные между нами, продуманные, произнесенные – без разницы – должны восстать из немоты, должны сделать свой мир, который бы был от века, в котором бы не было смерти, Яс, куда ты запропастился? – и твоя шапка с отворотами для ушей, и плащ – накрыть – не накрыть, это означает смирение с происходящим, но ничего такого не произошло, я слышу твой голос – и он говорит мне, говорит мне… неважно, я проваливаюсь в какое-то место, где нет ума, где сгорбившиеся мозги, закутанные в платки, завязанные на месте подбородков, говорят друг с другом – как у вас дела? – да что вы говорите – ну пожалуйста, ответь мне хоть что-нибудь, скажи, что я дурак, что я не умею шутить: тряпка – так тряпка, почему ты не живая, почему холодная, почему так быстро это происходит, и за окном восстали светá – опять ходят уборочные машины – и куда запропастился Яс! – тебе холодно, надо накрыть, и скажи ты ради бога, чтобы я убрал пароварку со столешницы, смотри, я убираю! – и посуда – и боже мой, не я тебя толкнул, ты сама оступилась – и если что-то действительно произошло между нами, но ничего нет – это все щелчок пальцев, мое представление, ты есть и я есть в тебе, а все остальное неважно, и вздыбившийся Гусь, и Яс под кроватью, он обязательно полетит в Америку – смотреть Восточное побережье, – и он отблагодарит тебя, что один, что другой, потому что ты всегда держишь слово, хочешь, я побрызгаю тебя из твоих бутылок, может быть, ты хочешь пить – или есть, может быть, хочешь, чтобы я тебя оставил? – я пойду полежу – и господи – я не хочу находить черепную коробку на твоей по-душке – это всё мое больное представление, как тогда ты курила прямо в меня и говорила: все заканчивается прежде, чем даже начинается, я знаю наш конец – и какой он? – свадьба – и время раздвижения и сужения, фонарь покачивается на ветру, во дворе мяукает кошка, ты на кухне отдыхаешь и молчишь, боюсь тебя побеспокоить, самое страшное – не твоя обездвиженность, а невероятная обыденность происходящего, правота надломилась – надо больше тебя обернуть – в плащ и в пальто – хочешь, в мой пиджак, какое белое лицо – глаза закрыты, дыхание на нуле, ты разыгрываешь меня, десять лет занималась йогой, а теперь решила уйти от меня первой, звонит твой сотовый – мама, – скидываю, ей ничего не надо знать, звонки раз в месяц, и то говорит о своих болезнях, ты скучно слушаешь и прижимаешься ко мне, когда я читаю под ламповой прищепкой, звонок повторяется, и кто-то стучит в дверь – нет, снова велосипед соседа задним колесом задевает дверь, и звуки спускающегося – тырк-тырк-тырк, – давай же, встань, выйди в подъезд и скажи ему, что его прогулки тебе опостылели, здесь твой дом, собранный из воспоминаний, как кубик Рубика, и каждый раз заново и ошибочно, такая белая кожа – прожилки на прожилках, если бы я мог стать тобой хотя бы на время, часы стекают со стены и время курится, ну пожалуйста, вставай, я неверующий, никогда не был, но есть что-то такое, что над нами – арочный свод, другие дома и чердак, и над ними небо, неважно, как ему имя – и даже если ты не существуешь, наплевать, бог не обязан никому существовать, пожалуйста, воскреси ее, верующий как-нибудь сам разберется, а я и, главное, – она – никак не могут без чуда, потому что абсурдно являть силу безбожнику, такому, как я, и гирлянды включены, хочешь, я приглушу свет, а вторую лампу-прищепку направлю на потолочный изгиб, существование – это твое дело, но воскресение наше, ну пожалуйста, колени испачканы в крови, прилипли к полу, не выстирать, неважно, Гусь утопает в твоих волосах, вытянута, как на похоронах, в гробу, лица нет, заглянуть под накинутые пальто-плащи, отогревайся, милая, это всего лишь болезнь, так не бывает, такая утонченная красота, первый раз с первых месяцев меня охватывает волнение, трудно дышать, пошевелилась? не может быть, надо тщательнее молиться, я знаю, что она не умерла, даже не думала, дернулась нога – Господи, если ты не существуешь, то воскреси ее и не существуй дальше – я перестану быть собой – что угодно отдам, и где теперь Ясон? куда он запропастился? корм стоит нетронутый – не отвлекаться, если молиться все время, время станет молитвой и обернется вспять, или хотя бы перетечет ошибку, ничего не было, мизинец пошевелился, Господи – большой, огромный, страшный, яви свою силу, – не ради меня, но ради умершего и неродившегося, что смеется во дворе и говорит: папа и мама, мне очень хорошо здесь, там я был всего лишь кровавым пятном, а здесь ангелы носят меня на руках и пеленают херувимы – куда запропастился Ясон? – ночь не вышла из него – отправился в путешествие – вставай, нам пора идти его разыскивать, ему совсем плохо без нас, если моя любовь хоть что-то значит, прошу тебя, вставай, божество карающее и воскресающее, на последнем издыхании, серебряный Христос распластался на груди, он набухает, поднимает голову – нет-нет, не тебя я воскрешаю, это уже было, хватит увеличиваться в размерах, подбородок? тень-движение? шорох слов, может быть, губами двигает – или пепельное утро кладет тени по углам – где же наш отец, Ясон, почему не дал ночи изойти из себя, грудь поднимается – и раз, и два – не отвлекаться-молиться, а как – я не умею, и Богородица, и помилуй мя, и что-то Иисусово – я не знаю, вот мои простые слова – хочешь, выстрой из них мир, забери дух из меня и вдохни в нее – дышит? она ведь дышит? что это? как будто лопаются сосуды в мозгу, колокола гремят, созывают на службу – одевайся, мы должны хоть раз пойти на заутреню, пускай на шапочный разбор, хватит меня разыгрывать, я знаю, что ты живая, а если не встанешь, то я оберну тебя и понесу туда – и там ты точно встанешь, милая, я не знаю, что мне делать, ты такая красивая, как будто от бога отпала часть, обернуть тебя в черный плащ – твой любимый, к лацкану которого ты крепила медную взвившуюся лису, ну вставай, в таком виде выходить на улицу стыдно, и если ты не воскресла здесь, то придется в церкви, это неприлично, но необходимо, хочешь, я уйду, но прежде нам нужно дойти до нее, я говорю тебе – Ясон убежал из дома – нужно пойти, и мне неважен сын, мне неважен мир, пускай я умру на следующие сутки, но на эти я воскрешу тебя во что бы то ни стало, вставай, неверующая, вставай, засоня, такая потяжелевшая, как будто из свинца, и Черное море лижет тебе белые пятки – и целую тебя в них, опять говяжий привкус во рту – и кровь застыла вокруг тебя – хочешь, поиграй в классики, только вставай – и красный венец, и немытые волосы, глаза закрыты – и прическа зализана набок, перед людьми стыдно, ну хватайся за мои руки, хоть немного держись, нам нужно выйти из двери, увешенной флагами – новая партия – вот тебе и Израиль, и Италия, и Испания, – соседи не успели ими поживиться, а может быть, это посетители психологического кабинета, хочешь, я тебе спою песню, которую разучивал до него, когда думал, что у нас будет сын, про мясника, который не верит в собственные силы, и ножик точится, и какая же ты тяжелая и одновременно хрупкая, голову так нельзя держать – наотмашь – отвалится, я прошу тебя, спустись вниз вот так, выщербленные ступени, рука тянется к кнопке выхода – если нажать, будет звук, осталось всего ничего – и запекшиеся губы, и синева шеи, и как ты холодна-свежа, Христос завалился на спину, не он нам нужен, остается всего перейти пустой переулок – жизнь еще не успела сюда заявиться, вот так, дорога шириной в полторы полосы, паперть с крыльцом: первая ступень, и вторая – и-и-и-и-и третья, ты моя умница, так редко хвалил тебя, держись за меня, ты же почти воскресла там – дома, значит, в храме и подавно оживешь, я очень боюсь – не твоей смерти, нет, просто надо обратить время вспять, кресты на дверях, боюсь, что мы воскреснем порознь и не встретимся на грядущем суде – я не виновен, не виновен – открывается дверь – кто-то немо кричит, звуков нет, здесь неспокойно, главное, дойти до аналоя, а там будь что будет, голова покрыта, этим я озаботился, и пять старух в косынках криво крестятся, и епитрахиль священника касается пола – пропустите меня – ну же – вот здесь, воскреси ее, а я подожду за пределами храма, потому что я не-достоин, Господи, потому что… потому что… ну куда же ты? и зачем бежишь меня? все хорошо, слышишь, и в подъезд, и в распахнутую дверь – и на оба замка, чего ты боишься? вода из смесителя хлещет, и стук доносится сперва в окно, а затем в дверь, кто ты таков? – помнишь, как в Риме нам было хорошо, в нашем свадебном путешествии – и если хочешь знать, я тебя прощаю, никакого воскресения для этого не нужно, распахнутых объятий, сдвижения челюстей, разрыва аорты, или биения вен на виске, смеситель ревет изо всех сил, ты решил затопить наш дом – все драишь и вычищаешь его от крови, но не отмыться, и мне было так хорошо с тобой, прости, что вчера так повела себя – и внезапно умерла, – так не бывает, конечно, но случается, – и если ты сам меня можешь простить, не слушаешь, я бы обиделась, вчера и позавчера – год назад и месяц, но я кое-что увидел: вафельная тряпка отжимается в раковину кровью – какой ты чистоплотный, и всегда бы так, и что же ты остановился? – говори со мной! – слышишь, не прекращай, не замыкайся в себе, все хорошо! и эти безумные стучат изо всех сил – какая полиция, не верь ты им ради бога – куда запропастился Ясон – надо отправиться на поиски, ну, милый, будь таким же решительным, как в Италии, удача улыбнется нам, хоть когда-то, дай руку, не проходи через меня, зачем ты идешь в ванную, запираешься в душевой кабине, и в руках у тебя салатовый керамический нож, они кричат, что будут выбивать дверь или залезут в окно, не верь им, ну прекрати, хватит плакать, мужчинам это негоже, как тогда с Коляской, ты снова думаешь, что никого теперь не любишь, что всё было случайно, дай мне руку вот так, вот так – ну же, кот, пожалуйста, оставь себя в покое – ну как хочешь, не обращай на меня внимания, лучше пойдем на его поиски, и время, схлестнувшись с потоком из раковины, – и этот беспредельный стук, как будто меня уже закапывают, никакого сжигания, как с отцом, – дай помогу – если ты решился, вот так, вдоль, а не поперек, глубже, сильнее, ты лучший муж на свете – мой кот, чудесный и светлый, режь глубже и на второй руке, давай я сделаю воду сильнее – пускай шпарит изо всех сил, я была очень счастлива с тобой и навсегда буду, и тысячи Ясонов будут окружать нас, и новый мир займется на развалинах этого, как пламя, которого нам не хватало, щепотка страсти – молодец – и так приятно быть снова вместе, и если ты спросишь меня, прощаю ли я тебя, я отвечу, что не только прощаю, но еще бесконечно, тоскливо люблю.
