В углублениях переходника месячная пыль, коснись ее указательным пальцем – и он удлинится, под диваном пара-тройка мышей, завалявшаяся ручка, на проигрывателе, не работавшем полгода, вместо пластинок стопка книг, он имеет обыкновение читать разом штук пять, говорит, это помогает ему сосредоточиться, но я-то знаю, что он скучает, без этой чехарды ему совсем было бы худо, не потому что я изменилась, изменения не происходят так сразу – после больницы – или после того, когда он подошел ко мне – краснеющий – и вдруг сказал, что обнимал какую-то женщину, и я солгала, что знаю, а внутри меня промелькнуло: мне совершенно наплевать, будь это сам Никола Чудотворец, целуйся хоть со своим отражением, и прибей ты, наконец, к дивану когтеточку, в клубах пыли, она лежит у порога спальни, и Яс пугается всякого движения, когда, выпустив когти, дерет ее с удовольствием и не отличает дивана от дранки на полу, в прихожей пять пар обуви, четыре из них – твои, разберись, пожалуйста, с ними, выкинь кеды, продравшиеся на носке, неужели нельзя их вынести вон, волан промышляет небо, трепещет на ветру, одно из перьев надорвалось, развихлявшись, и пожилая женщина, наблюдая с балкона за нашей игрой, подсуживает мне, но все равно выиграешь ты, зато с небольшим перевесом – ничего! у тебя еще все впереди, когда распогодится, на приступке – глубокие трещины, пылесос втягивает куски отлетевшей краски и долго несет ее с постукиванием по трубе, полет рисинок от пола, стоявших в высокой стеклянной тубе с алюминиевой крышкой, паста твердых сортов, булгур, макабрические гнезда макарон, черный рис, коричневая гречка, безвкусный кускус – ко всему этому я притронусь, когда тебя не станет в моей жизни, а пока уволь – мне скучно, невыносимо с тобой в этой неровно начертанной на ламинате пентаграмме – чего ты ждешь, мне выпал повешенный, у которого разорвана селезенка, а еще черный и белый сфинксы мирно смотрят в разные стороны, возьми под уздцу – и будет великолепие, в нижнем ящике – кофемолка, салфетки, запасная турка, горловина от миксера, одноразовая посуда и приборы, приправы, не прошедшие отбор, парафиновые свечи с половину мизинца, ароматические индийские палочки, белые свечи в круглых алюминиевых подставках, немного конфетти и сложенные вчетверо кухонные полотенца – как попало – мы стояли на Сретенке под раздвижение домов, я пытаюсь ощупать тебя в том времени, но у меня ничего не выходит, как будто я полюбила не тебя, а совсем другого человека, но самое страшное – это ты, ты добр до тошноты ко мне, уравновешен и спокоен, да закати ты хоть раз скандал, разбей красную огромную тарелку не по неловкости, а от гнева, и мне будет легче, ты чист передо мной, твоя порядочность, как зеленый керамический кактус напротив залитых тобой, умирающих растений, которые никто из нас не помнит по названию, и даже если доискаться до причин и следствий не охлаждения, а нелюбви, я отыщу лишь слова, описывающие их, и время можно вернуть, лишь заставив его повторяться, это так странно, крутящееся кресло, за окном поникшая колокольня, из боковины которой, что хмель, выпросталась березка, и я пытаюсь разогнать в себе чувства, но они не идут, я как будто умерла, мне нужно ощупать воздух вокруг, но руки натыкаются на что-то струганое, и ставь свой чай на подставку, благо их в доме больше, чем нас, и злость кривит наш дом, говорят, в старости она едина с силой жизни, – не сквернословит, даже это меня выводит из себя, Антон говорит: успокойся, посмотри на него внимательней, он почти homme ideale, и курятся благовония над растекшимися часами, и Антон снова путает were и was – и этот человек пишет статьи по-английски – говорит, что развод как лакомство, двое детей как приговор, в случае чего они обязательно до него доберутся, никакой Израиль не поможет, зачем ты это делаешь? – не в силу идеалов, это все чухня – как это будет по-английски? – bullshit или horseshit? – а просто игра в подлови ловящего, и даже суток не провел, меня встречали под рукоплескания и ладоневтирания, но, в сущности, нет ничего проще, чем говорить правду, все равно она вытечет из дырявого времени – скрути и мне – протягиваю ему сверток и трубку – так же, как всегда? – да, без добавок, он знает, где взять траву, она успокоит его, убаюкает, как тогда, на Дизенгофе, я сказала ему: у нас все равно ничего не получилось бы, но мы могли постараться и все равно остались бы друзьями – воздух дрожит между ячейками сетки, выплывает дух включенного двигателя, и, перегнувшись через другую створку окна, я прошу водителя отключить его – весь воздух – в выдвижном ящике стола двенадцать пятитысячных купюр в конверте – ржаво-рыжие, отталкивающие – нужно положить их на счет, хотя бы будут проценты, а так мертвый груз, пара накопителей, уж не знаю, что на них, два внешних жестких диска с проводами, снимки за пятнадцать предыдущих лет, все, кто был, стерлись из памяти, и тогда на кухне она загибала пальцы, отвечавши, сколько у нее было, и пальцев обеих рук не хватило, это продолжалось битый час, и я впивался в нее глазами и не верил, как можно позабыть тех, с кем ты была близка, а потом спустя несколько лет и мои воспоминания осели, как годовая могила – хочешь, подсыпь кузовом песка, хочешь, ставь надгробье на опалубок – и десяток лиц – разных и именных – обращается в вихрь женщин, которых ты выделяешь по цвету волос или по степени говорливости, по глупости или еще чему-либо, и время, проведенное с ними, полностью не вспоминается, лишь какие-то сполохи, что к чему, и мечешься, не понимаешь, почему нельзя вспомнить день целиком со всеми мыслями, вкусами, запахами, все как-то обрывочно, и неужели это называется жизнь, когда большая часть твоего времени уходит в неповторимость забвения? – без него было бы просто повторение и свержение огненных вихрей, и ластик с изображением мамонта, и никому не нужные пастельные мелки, и цветные карандаши, и карандаши обыкновенные – толстые и тонкие, – и фунты с молодой королевой на реверсе, и евроценты, скучные по сравнению с фунтами, деликатно-кастрированные, и наушники, и зарядка от сотового, которого уже нет много лет, и провода от неизвестно чего, и белые шнуры, и черные шнуры, и ручка с пересохшими чернилами, и подо всеми вещами – подстилка из разрозненного, просыпавшегося табака, и сверток табака на черный день, и бумаги для самокруток, начатые с первых страниц блокноты, а потом заброшенные – и если бы я стала вдруг собой, я бы наверняка сжалась в карлика, потому что невозможно жить в этом времени, не ужавшись, так много пробелов – и дело не в знаниях, знания – по твоей части, в каком году был основан Константинополь – что мне от этого числа? – и даже от года, в котором он был взят османами, что представлялось концом мира, теперь просто точка в пустоте, зовущейся историей, от которой удобно отчитывать, вести обозначения, которая просто, наконец, красива – и этого достаточно, чтобы помнить, а все людские жертвы, посаженные на кол, расчлененные и четвертованные – что им в моем сожалении – я прах, Антон, и если это время тебе кажется больше, чем время твоего отца, ты ошибаешься так же, как он, – и зрачки суженные, глаза красные, он хочет хорошо накуриться, оттолкнуться от земли, и когда я вижу такое желание, мне становится не по себе, – одно дело – расслабление, другое – желание с головой упасть в дым, раздрыстать себе все внутренности, нечаянно споткнуться, растянуться под кроватью и ждать, как заколотится дверь, одно столетие, второе, кошки-мышки и салазки, и если бы я могла перепрыгнуть на тридцать лет вперед, захотела бы я посмотреть на то, что со мной стало? – и, кажется, я потеряла кровавый сгусток, который, они убеждали меня, был моим сыном, а я им не верила, иглы проступали сквозь кожу, дюжая медсестра потряхивала волосами, стальными от заколок, я не верю в свою смерть, это просто невозможно, дважды два – братоубийственный, Антон? – сейчас посмотрю – нет, в английском куда витиеватей – fratricidal – и хотя я знаю твою жену, всем от развода станет только лучше, даже если ты никого не повстречаешь, у тебя будет время разобраться в себе, это счастье – цедить время, как сливки, поедешь снова в Израиль, это мило, что вы дозволяли друг другу почти всё – и ты теперь сидишь передо мной – без кед – шестая пара на приступке – рубашка с закатанными рукавами, небритость недельная, глаза узко-синие, выдыхаешь дым, как будто ты на съемках сигаретного ролика, и ты знаешь, как говорить правду, но как сохранить собственную семью, ты не знаешь, се человек, губы студеные, бурые, как бурелом, – не продраться, ты весь какой-то шиповник, волосы жесткие – то ли ерш, то ли еж на голове – на запястья повязаны изгрязнившиеся нитки, одна – с бусиной от сглаза – сине-черно-белой, такие встретишь на каждом доме в Турции, вделанные в стену или входную дверь, не удобрить тебя, не обуздать, а возделать, привести в равновесие, хотя я сама неуравновешенна, поэтому мы с ним будем вместе – в доме, под которым закованная в трубу течет речка, облака хватаются за тополь, но деревьев здесь немного, прошмыгнешь арку, стяжка-растяжка-укрывка, перед ними – строительные леса, но рабочих давно нет, церковь с ангелической лепниной над окнами, они вырастут и потеряют миловидность, обзаведутся сферами, мечами и копьями, будут разить нечестивого, и над воротами бывшего воспитательного дома разрушенная мать играет с гипсовым ребенком, у которого нет ноги, ее лицо печально, глаза пусты, трещина идет со лба, тень от клена омрачила его, и домов здесь больше, чем людей, особенно по вечерам, прижимистые, трехэтажные – иные доходные, что пониже – обращены в ресторации, повыше – в последние пределы состоятельных старух или сдаваемые площади, вырваться невозможно, иной раз представляешь, как все улицы перекрыли бы шлагбаумами, и наш переулок совсем обезлюдел бы – была плитка под окном, как по мостовой, а теперь – асфальт, так что высокий человек может заглянуть к нам в окна, сказать – привет! можно к вам зайти? – и если есть просящий, то это скрытый бог, ты не откажешь ни в стакане воды, ни в осмотре кухни, и деревянный огромный тюльпан, вырезанный из ДВП, с угловатыми краями, покрашенный по стеблю зеленым, по бутону – красным, стоит теперь рядом с увлажнителем воздуха, за ним книжные полки, и мне кажется, что я сама состою сплошь из книг, больше ста в год не получается, а обыкновенно и того меньше, полюбившимся – делаешь обложки, подбираешь затейливые закладки, вот – помпейские фрески на закладке – куплены в Неаполе, солнце светило сквозь просветы бедняцких домов, и мы жили в огромной комнате с плафоном, на котором сохранились бездарно выведенный виноград и цветы семнадцатого века, и рев мопедов, и хозяйка гостиницы, говорившая, как она обожает всё американское, что это мечта – поехать в США, а пока она даже в Риме не была, – и цыганка с ребенком, подо-шедшая к нам, пока мы дожидались рыбную пиццу за 10 евро за уличным столиком, просившая напевно: американо! американо! плиз-с! мани! – протянутая рука, рожковая луна в небе, посматривание на часы – когда паром в Сицилию из этого города-Ада? – Дит – он сказал, и тогда я не поняла, о чем он, я думала, по-русски говорит им – идите, здесь все равно вам нечего ловить, и официанты, равнодушно смотревшие на нас, и неподалеку на площади дети, игравшие с мусором, если и была здесь какая-то красота, то она осталась в пище, и пухлые подростки, сродни подмосковным по глупости в лицах, и сфольятелла на завтрак и на обед, почему бы тебе со мной не выпить кофе? остановись уже, ведь ты не время, и он один таки поехал в Помпеи – и взахлеб рассказывал о поездке, как был наедине с городом, и я была ему совсем не нужна, медовый месяц от звонка до звонка, длинные тени подвечернего солнца на выкопанных, освобожденных от пепла мостовых – почти как наша – только посередине дороги положены валуны, по которым в непогоду можно переступать на другую сторону улицы – и смотрели в потолок на отколупывающийся вино-град, и снова хозяйка – хотите американское печенье? за границей по-английски говорил почти всегда ты, я отдыхала – и как у него уровень? – у тебя лучше, Антон, и от моря пахло гнилью и потраченной жизнью, не то что мечты о подвенечном платье, и ключица саднила от поцелуя медузы – шурх да шурх, – и я просыпалась посреди ночи и смотрела на него, как безмятежно он спит, пыталась войти в его дух, но ничего не получалось, что его беспокоит, в каком сне он пребывает? почему отстранился от меня, непознанный, сокрытый, и почему вы меня бросили? Он и хозяйка, время, как когти отлетают, держат ребенком упеленатым, и серповидными ножницами шурх да шурх, и шорох в подъезде, как подстрижение, – что одиночество, как не заброшенность? – и как вы меня могли столкнуть с зеркалом, которое пусто, за которым нет никого, огромное, оно стоит у Его стороны кровати – и никто не смотрится в него, изредка выносят на кухню – туда-сюда гоняют пыль, – что значит лишиться дома – он всегда был у меня, матери не помню, среди других котов жизнь тянулась, как по накатанной, – и первая хозяйка, и вторая – девочка – отказались за то, что ходил туда, куда не положено, – молодость не ощущается, бьется, как барабан из человеческого живота – ну почему ты не лежишь на груди моей? – два всхолмия, а в них наверняка живут мыши – мыши сердца, как его диктатура, тук-тик-тук-тик, и сдвижение первой миски, соударение второй – осознанность в глазах появляется со стуком дверцы холодильника – вернуться в прошлое невозможно, как будто застыл, как будто проснулся в другой сон и никак не могу захватить тот первый – отказались – что такое дом, как не дорога к нему? – сорока дразнится – сорока огромная птица – цокот-клекот, прорваться бы за укрепления, схватить за хвост, распалить его на-двое – и этот запах скомканной земли и полыни – ноздри мокрые, раз-два-раз-два, ни стыда, ни совести, как будто дразнят бога молитвами, если ты существуешь, боженька, то сделай так и так, и что с того, если я существую, я меньше бесхвостых котов, меньше их мира, что, если я маленький бог, размером с нательный крест, и мне стыдно показаться, – выходи, они кричат, выходи из своей непознаваемой тьмы, а я говорю: идите нахуй, я не хочу показываться, потому что я мал и убог, потому что меня, может быть, вообще не существует, как и камня, который я в силах и не в силах одновременно поднять, кто вообще сказал, что бог должен превосходить тварное? кто сказал, что мир не соединение Его и хозяйки – и если лечь ей на колени, она тянет губы вверх и говорит: «Ты мой лучший кот на свете!» – и смерть опускает глаза, погоди-постой, приходи как-нибудь в следующий раз – и Он вышел во тьму, из которой возвращается вечером, Он состоит из улицы больше, чем хозяйка, и теперь напротив нее другой он – не сызмальства знакомый, а так – рыже-ражий, победоносный и робкий – от носков запах табака, из кед – отсутствие всякого запаха, только у мыска левого саднит сладким, как йогурт на блестке упаковки, как смузи на подоконнике рядом с миской, полной воды, и машины – большие насекомые – переставляют лапы, так что лап не видно, и меняются лица, что, если Он, проходя мимо, каждый раз надевает лицо под стать времени суток и разнообразию, вьются мушки, ожидание превосходит время, почему Он не приходит – или проходит, будучи неузнанным, и, стоит ему улыбнуться сквозь тусклое стекло, как губы теряют ровность, и рука идет к стеклу, но не касается, впереди сетка, и хозяйка говорит: входи в дом мой, странник, как будто может отказать ему в приеме, он улыбается и издает звук второй буквы имени – четвертобуквие, – и редкие люди огибают его и смотрят из-за плеча в дом, где знают, что такое потерять ребенка без возможности его похоронить, вы должны двигаться дальше – это, конечно, не мое дело, но что-то застопорилось, и если вы хотите быть Россией и что-то удержать, то удержать ничего не получится, жизнь выбьет табуретку у вас из-под ног, потому что время невозможно не столько остановить, сколько быть за ним – и большое пятно вокруг тебя – наш сын был наверняка меньше – чаще гулять и есть побольше свежего, и стать положительными людьми – такой я чувствовала себя, пеленал в заботу по-матерински, носил на руках – на спор, донесешь – не донесешь, и иногда было стыдно, что я набрала, не хотела вставать на весы, ты говорил, садись на меня, такой сильный – от метро до цветочного магазина без передыха и дальше – и на углу кофейня, которая долго билась за существование, но арендная плата и ее погубила, то был переулок, в котором каждый год закрывались и открывались кафе, и зазывалы старались перекрикивать друг друга, случался гомон, и, может быть, ты слишком нежил меня, и в твоей любви место страсти занимала нежность, особенно после смерти отца, когда ты взял меня за руку и сказал: «Я буду тебе отцом, мужем и братом», – забыл добавить «сыном», и все-таки было в тебе что-то немужское, ты взвешивался чаще меня на квадрате серых весов, я боялась ступать, а ты стоял, сияя, как будто вода из бассейна сглаживала тело, как гальку, и всё устаканилось, приняло равновесное положение, и целый год ты не мог купить батарейки к весам – пара цинковых таблеток – что с тобой не так? – и в провалах между кафелем белые швы, и в углу за спальным окном живет паук, к которому Яс равнодушен, и гладь каналов на ксилографии – помада против обветривания, крем для растирания спины – курицы клюют горох вяло, у тебя больше получались гуси, бегущие по шпалам, как будто не успевали в последний вагон, – ты слишком меня баловал, нежностью заставляя забыть смерть, и готовил почти всегда ты, пароварку ставь под вытяжкой, иначе древесина размокнет, и однажды рука сама вывела синим карандашом на стене за плитой write as a rain, и ты целовал мне руку – вкус наверняка тебе казался чужим, равно и запах, как будто целуешь совсем другую женщину, и красные крупные поры на спине, и родинки на плечах, и толстые перевязи вен на запястьях, и ноги полные, всегда их стеснялась, не слонопотам, но приближение к старости – раньше всего стареют ноги – покрываются красным крапом, и толстые коленки – не противоречь мне, я просила тебя купить креветки, не могла без них жить, и будь добр семги полфунта, совсем немного, на подложке, половину жарила сразу, другую – прятала в морозильник, где всегда пребывали куриные бедрышки в отдельных пакетах, замороженные вековые овощи, кубики застывшей воды, многолетние опята и лисички, привезенные из твоего дома, переданные как привет бабушкой, но слава богу – твоих на свадьбе не было, Россию так просто не обверстать, и закоченевшая клюква, стоит ее растопить, как поплывет, а сейчас не тает во рту, как ни обволакивай ее языком, и белая рыба – мне такая не нравится, и овощные галеты, и креветки про запас, отделяешь голову, затем ножки – небольшое тельце – на укус, – в них что-то зреет, какой-то необъяснимый смысл, и кастрюлю сразу ставишь под потоки вод, иначе запах водворится на неделю, ничем не отмыть, как пятна, которые ты тер с остервенением, и пыль – раз в полторы-две недели стирал со всех полок на кухне, на вытяжке, и всё равно тряпка не брала на книжных полках, на выемках под столешницей, на обувных ячейках и в жилой ячейке кота – уму не поддается, как от человека может быть столько крови, вроде бы ничего не случилось, даже пальцем не задел, ты неправильно режешь! – надо не поперек, а вдоль – жир выкидывай, поскреби ножом, можно даже не отбивать, поперчи, положи поверх нарезанный прямоугольниками сыр, снова порезанный на меньшие прямоугольники, – и почему самый мерзкий из сырных заменителей называется «российским», и дело не в уважении, а в том, сможете ли вы ее содержать, я не знаю, что между вами произошло, говорила фиолетовая женщина со снимка, постаревшая на эпоху, но моя дочка нуждается в лучшем уходе, и я пока не уверена, сможете ли вы его обеспечить ей, не в денежном смысле, а в более глубинном, и пускай я вдова, но я дала своей дочери всё, что могла дать ей мать, и даже больше, жила ради нее – не совсем ради – у меня была жизнь и за бортом, но после постигшего нас несчастья, да-да, если можно, еще чашку чая, я совсем растерялась, не дай бог вам потерять того, кто составлял половину вашей жизни, вот здесь пусто, вот здесь отвал, а Лешу я знала лично, а вас совсем не знаю, что вы за человек, чем живете, очень хорошо, что вы так светло на нее смотрите, но я больна, и как только меня не станет, на кого она останется, кто позаботится о ней? – заламывались руки, остывал чай, боялся отвести от нее глаза, спрятаться в каком-нибудь углу, все норовила спросить, сколько я зарабатываю? вдвоем ли мы полетим в отпуск? – ты сжала руки и сказала: ты держался молодцом, побольше бы уверенности и пониже голос, а так все чудесно, и заметил седину у корней волос, как будто ей есть что скрывать, кроме возраста, какой у нее был муж? и почему так рано ушел? – и неужели через тридцать лет я буду смотреть на тебя и видеть тебя, а окружающие будут видеть твою мать? – прожилки вен на тонких пальцах, слепая улыбка, роговица угловатых очков, перед ртом – застывшая рука с птичьим молоком, низ крошится, середина белая, выходит из берегов, – зубы траченные, но восстановленные, наверняка рассказывает о стоимости своим подругам – хвастает или прибедняется, и верхний слой совсем тонкий – глазурь – от укуса встает дыбом и отделяется, и, переворачиваясь, летит вниз – и отчаяние, и боль, и непонимание, как на иголках сидишь – то ли школьник, то ли подозреваемый – да что я сделал вашей дочери, если надо, я женюсь на ней, но не сейчас, потому что еще не время – расходящееся и собирающееся вновь – я подниму – ничего страшного, при ней с пола и захвачу в рот этот кусок искусственного шоколада – плохое воспитание – подумает, а я подумаю – почему я остался с ней один на один, как будто тогда в будущем, на огласительной беседе, а теперь будет толкование Книги Бытия, значит, Змей создал Землю, а потом случился Потоп, и Земля стала Тьмою, и Свет перестал светить, потому что Дух парит, где только может, а я забываю об этом, карабкаюсь вверх на деревянный помост, кричу – кто следующий, а мать улыбается-кивает, и я ей не сын, и как претерпеть столкновение – мы познакомились на курсах по искусству, все вышло совсем безыскусно, но день, а тем более час наступления любви я не помню, это обволакивающее чувство, как будто в горле мятный леденец, в тот день Москва валилась на нас, как будто сплошь состояла из картонных разрисованных домов, и люди были двумерными, не выпадали из этого мира, и играла шарманка – голоса мальчика и девочки пели – и расхлястанное пальто было расстелено в переходе, стояла консервная банка с отогнутой крышкой – звон монет, порхание редких купюр – кто бы знал, что у денег такое разное звучание, думала девочка, пусть они различаются всего на рубль, по звуку можно определить всё, необязательно видеть мир, необязательно быть с ним в мире, – золотая кайма на чашке, мельхиоровая ложка с пожелтевшими орлами, опустившими отяжелевшие головы к стульям, струны осеннего воздуха дрожат, и она говорит о том, чтобы наклеить здесь обои, неплохо бы положить и какие-нибудь ковры – хотя бы стеганый палас, – и ты испепеляешь их взглядом в воображении и говоришь, только если время потечет вспять и мы все сгорим в мировом пожаре, и мир начнется заново – не правда ли? – очень милые чашки – это подарок дедушки – киванье означает смирение, согласие и принятие к сведению – кто-то звонит ей, отходит к подоконнику, который будет принадлежать нашему коту через два месяца, кричит в трубку – вырваться из огненного круга, и спицы, объятые огнем, вращаются, тогда я подумал о том, чтобы взять имя кота из древнегреческой мифологии – ты как, держишься? – осталось всего ничего – она скоро уйдет, и мы не увидим ее до свадьбы – смешок блюдец, а вы знаете, говорит, возвращаясь, она всегда была проблемной девочкой, убегала из дома, приносила в дом шелудивых псов, а когда я говорила ей: не надо! – злилась на меня и говорила – убью, – обыкновенная интеллигентная семья – улыбка бьет вхолостую, улыбаться в ответ не хочется, чувствуешь себя дичью, которую по ошибке усадили за стол охотнику, а где-то за дверью скребутся гончие, повизгивают борзые, не правда ли, заливное отменно? – киваешь с оторопью, зато теперь живет одна, совсем взрослая, а мне все кажется, что мы застряли во времени, из которого не выберемся даже перед смертью, недавно я ходила к нему, – сосны скрипят, белки приветливы, обыкновенное кладбище на окраине по охровой ветке вверх – под стать сучьям сосен, а оттуда с надгробных памятников глядят не мертвецы, а совсем моложавые трупы, – ей недоставало свободы, хотелось делать всё вопреки, и с отцом у них были отношения так себе, и искусство она стала изучать вопреки, потому что он был предпринимателем, – Царствие Небесное! И осанна в высших, как ни крути, – и обняла на прощание – показалась совсем маленькой, как будто обнимаю нашу дочку, преждевременно состарившуюся, и из такси махала в окно, на ветру прослезилась, захлопнула полы пальто, и опустила стекло, и махала до самого выезда из переулка, пока ты не повернула ко мне лицо с карими глазами и не сказала: а теперь, дорогой, скажи, кто ты? и точно ли ты – это ты?
