— Сейчас трудно. Искусство переживает период натурального обмена: «Ты — мне, я — тебе».
Вера Петровна прислушалась: кто-то подошел к входной двери… Нет, только показалось.
— Тут приходил какой-то человек. Спросил: «Калужин дома?» Приезжий. А я не предложила войти. Он так глядел… Странно.
Вадим Петрович поднялся, положил в карман пачку с сигаретами.
— Уходишь?
— Уеду куда-нибудь в глушь. Как-то был я в деревне и до сих пор помню закат. Закат был так близок, прямо за старым сараем. Из щелей сквозило огнем. Я вошел в сарай, а там воздух рубиново-красен, прозрачен. Удивительный цвет.
Вера Петровна не дослушала его. Быстро пошла к входной двери. Раскрыла ее… В дверях — Лубенцов. Только что про него говорила Вера Петровна.
— Он дома? — спросил Лубенцов.
— Скоро придет. Входите.
Лубенцов вошел в комнату и сел на предложенный стул у окна. В пустоте чернело расчистившееся до звезд небо.
Зачем он здесь?
Он пришел к другу: Калужин — тоже его фронтовой друг. С ним выносили по ржи когда-то раненого комбата Ермакова. Есть и картина, так и называется: «Во ржи 41-го года».
Лубенцов сегодня утром видел эту картину на выставке. С выставки прямо и заспешил к Ермакову. Как прекрасны они там, как вознесены!.. А теперь сломленный комбат горбился в углу, на железной койке.
Вадим Петрович разглядывал Лубенцова: что-то вдруг почувствовал в этом человеке. Сидел будто бы и спокойно, но горячечными были его глаза.
— Обещали дождь, — сказал Вадим Петрович, решив пробудить от видений этого человека: так сосредоточенно глядел Лубенцов в окно. Мучительная мысль захватила его. Прекрасное — и угол, сломленный в углу человек, комбат, старший друг. Неужели забыл он седое солнце? Оно и на картине — седое солнце. Как же так случилось?
— Седое солнце, — проговорил Лубенцов. И воскресло сейчас в памяти седое солнце, рожь с прозревающей синью васильков на слитых в одну тропу следах. И вот как с той тропы раскрестились судьбы, неведомые тогда.
— Вы что-то сказали? — спросил Вадим Петрович.
— Седое солнце, — повторил Лубенцов. — Сегодня на выставке видел картину — седое солнце. Случайно зашел. Нет, не совсем случайно. Люблю живопись.
Вадим Петрович с недоумением поглядел на сестру.
— Ты слышала, Вера?
Вера Петровна стояла в отдалении и, как и брат ее, разглядывала незнакомца. Не было в нем настороженности, так просто пришел и сел, уединился в своей задумчивости, не мог отрешиться от своего.
«Что-то и у него случилось? — подумала Вера Петровна. — Роднят печали людей. У злых нет печалей, они только злы и потому всегда одиноки».
— Вы чему-то удивились? — спросил Лубенцов. — Я, может, не так что сказал?
— Нет, нет, — успокоил его Вадим Петрович. — Картина понравилась вам?
Лубенцов понял, что тут какое-то особое любопытство к его ответу.
— Шествие по ржи под седым солнцем. Сорок первый год. Картина так и называется «Во ржи 41-го года». На плечах носилки из срубленных берез. Несут раненого через рожь. Я долго стоял. Комбата несут, Ермакова.
— Вы разве знаете его? — спросил Вадим Петрович.
— Мы с Калужиным и несли Ермакова. Я сегодня был у комбата. Несчастен он. Но это пройдет. Должно пройти. Так бывает. Человек восстает, даже самое святое и тихое восстает и бунтует.
— Вот как? — удивилась Вера Петровна тому, что он сказал.
— Пропало бы святое, извелось на корню, если бы до конца покорялось. Восстает и бунтует! — повторил с горячностью Лубенцов.
— Вадим, ты слышал?
— Постой, постой, — Вадим Петрович хотел остановиться в этом разговоре на своем. А разговор уж как-то сразу засумятился.
— Это картина моего брата, — сказала Вера Петровна. — Его.
Лубенцов встал, поглядел на Вадима Петровича, на его лоб, бледный, со слабыми впадинами у висков, и под этим взглядом Вадим Петрович отвел глаза, сам и отметил, что отвел, робость какую-то свою выдал.
— Ваша картина? — удивился и обрадовался Лубенцов. — Вот как хорошо!
— Калужин мне и рассказал, как выносили комбата.
— А я могу вам все сказать, что думаю?
— Конечно. Надо же открывать форточку!
— Верно. Чтоб мозги и душу просвежало!
— Бывает, что форточки забиты, — сказал Вадим Петрович.
— Вадим, как ты привык кого-то винить, — сказала Вера Петровна. Она не любила, когда брат пытался оправдывать свои неудачи. — Тебе никто никогда не мешал. Ты всегда делал, что хотел.
— Я никогда не знал, что я хочу, — вот и все, а делал, что надо… Но об этом потом. Вы хотели что-то сказать про мою картину, — обратился Вадим Петрович к Лубенцову.
— Минуту… Сразу как-то и не скажешь… Я долго стоял перед вашей картиной. — И он задумался, как трудно выразить в слово то, что в самой душе зародилось. — Я долго стоял перед вашей картиной, — повторил он. — Мне казалось: вот-вот раненый привстанет с носилок. Но висит его рука. Тень смерти на ней. Тень, тень останавливает взор, — говорил Лубенцов, не зная еще, как подойти к главному.
— Так и надо для замедленного движения идущих во ржи. Им тяжело, они устали, это тяжкий крест их, — пояснил Вадим Петрович.
