— Возможно, не спорю. Я не могу утверждать. Вам виднее. Я только хочу сказать, как я представляю, как я идею бы вознес, трагедию. Раненый — высшая точка картины, самое ее вознесение.
— Вознесение, — повторил Вадим Петрович, удивившись, как от этого слова и звучания самого слова какой-то свет проблеснул по представившейся ему на миг картине. — Хорошо!
Вера Петровна тихо, чтоб не помешать разговору, отошла к телефону, набрала номер: может, он там, на работе? Просто занят? А она все выдумала, усложнила? Стыдно стало сейчас за свое откровение перед братом. Пусть мужа и нет на работе. Мало ли какие дела у него?
Все сильней гудки в трубке, и нарастает тоска. Как сложна все-таки жизнь, мучительна, когда что-то в ней не заладится…
А вот незнакомый и брат ее говорили о; своем, нашли общую тему.
— Он сжал ствол березки на этих носилках и привстал, — говорил Лубенцов. — Седое солнце. Но не оно главное. Нет! Оно — свидетель бед и гроз, оно вечно над жизнью, А у комбата, у человека, может, одна минута, последняя, на прощанье среди ржи. Что увидел он в эту минуту, о чем подумал?
Вера Петровна не без интереса посмотрела на Лубенцова: кто он, какая у него жизнь, почему так рано поседел?
«И хорошие люди, да, самые прекрасные люди, бывают несчастны, не защищены от бед», — подумала она и медленно положила трубку.
— Что же он увидел, ваш комбат? — напомнил Вадим Петрович Лубенцову о картине.
— В глазах его все должно быть! Так и вижу его глаза. Стихия войны и горя, даже солнце поседело от бед земных. И вот в глазах его сошлось раздумье о горестях войны с памятью о прекрасном и верой в прекрасное. Так силен и велик человек! Уходят вдаль следы во ржи. Это пройденное. Но что еще ждет? Идут по ржи. Не просто рожь, а родное начало в ней, вот и она склонилась в предчувствии тяжкой судьбы. Суровое и упорное шествие. Они до конца верны своему командиру. Вознесен человек живой, красота его, с ним и себя вознесли эти люди. Вот так, вот так я подумал!
Неожиданно было то, что сказал Лубенцов.
— Как все вдруг ожило! Господи! Я верю, что так и должно быть, — сказала Вера Петровна. Будто и сама так хотела, ждала, чтоб так он сказал.
— Я… я, признаться, не ожидал, — проговорил в растерянности Вадим Петрович. — Вы кто ж будете?
— Ваша картина воскресила мое прошлое, и я не мог сказать по-другому. Легче и приятнее было бы слукавить, как нередко бывает…
— Что бывает? — спросила Вера Петровна.
— Когда прошлое предъявляет вексель за обман.
— Приходит прошлое? — повторила Вера Петровна. — А оно приходит?
— Всегда. — И, помолчав, Лубенцов сказал Вадиму Петровичу: — Назовите картину — «Сын».
— Не нравится «Во ржи 41-го года»?
— Война 41-го года — это уже история: было и прошло. А если «Сын» — картина сразу приближается во времени. Как будто мать глядит на это шествие. Трагедия человеческого сердца — самое близкое всем, родное — сын.
— Кто вы?
— Учитель. Детишек учу.
— Чему же вы их учите? — спросила Вера Петровна.
— Хочу, чтоб ни один из них в жизни не сделал зла.
— А это возможно?
— Необходимо.
Не сразу, но все-таки Вера Петровна спросила:
— А если зло во имя любви?
— Оправдание именем любви? Тогда все могут творить зло — лгать, предавать, мучить, если допустить такое оправдание. Что же будет? Погубленный малыш — во имя любви? И это можно именем любви оправдать?
— Никогда, — сказала Вера Петровна.
— Так что же вы спрашиваете?
Раздались два быстрых, коротких звонка. Так звонил Калужин.
Вера Петровна открыла дверь, и ворвавшаяся с лестницы свежесть тоскливо колыхнулась по сердцу: «От н е е пришел. Чужой».
Он снял плащ, и сразу тонко запахло духами.
— Запах духов, — Вера Петровна хотела сказать с шуткой, но вышло и трусливо и жалко, как ей показалось.
— На работе много женщин, — ответил он.
— Запах все тех же духов.
— Значит, женщины, с которыми я работаю, любят такие духи, или все духи одинаковы, разница только во флаконах, — сказал он легко и весело.
— Как ты вульгарен.
— Ты что-то требуешь. А я не знаю, чего.
— И опять ложь!
Этот разговор происходил в прихожей. Что он мучил ее, она знала. Но и она мучила его, и он знал, что все происходит от его нерешительности: не мог он и тут жить, не мог и уйти навсегда, и потому лгал. Ему казалось, пока это самое правильное в его положении.
Вадим Петрович и Лубенцов сидели в комнате. Тут шел свой разговор.
— Приходите завтра ко мне в мастерскую.
— Если смогу. У меня дело. К Ермакову надо зайти.
В комнату вошел Калужин и услышал эти слова. Что за человек, зачем он тут?
Калужин подал руку Вадиму Петровичу.
— Рад тебя видеть.
— Ты хоть иногда искусственной улыбкой протирай эти слова.
— Не придирайся.
Поглядел на Лубенцова.
— Вы ко мне?..
Расхожие мысли, афоризмы, пословицы — своего рода формулы. Ответ выстреливается мгновенно, в темпе времени: точно, быстро, а главное — умно. Автоматизация мышления избавила бы людей от многих дурных поступков, в которые, как в дебри, заводят собственные мысли.
И опять Калужин посмотрел на Лубенцова.
— Так вы ко мне? Слушаю вас.
Лубенцов молчал. Улыбка чуть подсветила его лицо.
— Где-то я видел вас, — проговорил Калужин.
