— Очень давно. Много лет прошло.
— Что-то такое знакомое. Стойте… Вспомню…
И встретились глаза их.
— Седое солнце.
— Седое солнце… Не может быть!.. Лубенцов?
— Он самый.
Калужин обнял Лубенцова.
— Максим… Лубенцов… Какими судьбами? Вера, Вадим, глядите на него. — И Калужин отошел от Лубенцова шага на три. — Глядите! Ты гляди, Вадим. Мы с ним комбата выносили. Я рассказывал тебе.
— Рассказывал ты, признаться, долго и нудно.
— Вот неблагодарный… Вера, скатерть-самобранка где? Лубенцов приехал. Фамилия-то какая — Лу-бен-цов: и любовь и бубенцы!
Лубенцов остановил Калужина.
— Ничего не надо. Так посидим.
— Что так скромно? Да нет! Проскромничали всю молодость. Теперь нам плоды подавай!
«Нет в муже и скромности друга», — отметила про себя Вера Петровна.
— Плоды — это детишкам, — сказал Лубенцов.
Вера Петровна ушла на кухню. Позвала брата помочь. Достала из холодильника бутылку вина.
— Неожиданный вечер, — сказала Вера Петровна. — Я рада.
— Неожиданность — как откупоренное шампанское, которое, прежде, чем стать шампанским, долго зрело… Что-то будет? Непременно что-то будет, — повторил Вадим Петрович. — Так не кончится.
— А будет вечер воспоминаний.
Вера Петровна положила яблоки в плетенную из цветной соломки корзиночку. Яблоки сразу покрылись холодной испариной, запахли садом.
— Жизнь иногда сводит друзей, чтоб еще показать что-то, откупорить, что долго зрело, — не слишком громко, как-то вроде бы по секрету, сказал сестре Вадим Петрович.
— А ты вдруг заговорил серьезно.
— Знаешь, в нем что-то есть, — сказал Вадим Петрович о Лубенцове.
— Не шумлив и как-то успокаивает.
— А меня растревожил.
— Запомни, что он тебе о картине сказал.
— Он заставил задуматься, как вести поиск в работе. Понимаешь? Подлинное искусство — вознесение, а мастеровщина — вроде численника с вырванными праздниками.
— Конечно, с вырванными буднями лучше, чем с вырванными праздниками.
— Чем глупее говоришь с женщиной, тем лучше она понимает.
— Неси вино. Штопор в серванте.
Калужин и Лубенцов сидели уже за столом. Калужин трогал руку Лубенцова: была такая у него привычка останавливать внимание собеседника.
— А помнишь, как кипяточком грелись? Какие тогда стояли морозы!
Вадим Петрович поставил бутылку на стол.
— При более современном оружии человек перескочит этот порог быстрее мысли. Только потом осенит, что забыт в комоде паспорт для прописки по новому месту жительства в какой-нибудь норе.
— Не верю в чудовищный конец. Не пугай! Никто не произнесет запретное слово в доме, если от этого слова дом сгорит, — сказал Калужин.
— А бывает, еще и убивают, заранее зная, что и самого за это не помилуют. Загадка с тупичком.
— Уродство не имеет будущего, гибнет пораженное своей же заразой, — ответил Вадиму Петровичу Калужин и, повернув бутылку, прочитал на этикетке: «Донское игристое». Говорят, казаки после разгрома Наполеона привезли из Франции в сумах черенки винограда и высадили их на родной земле. От этих черенков и пошел свой виноград. Только черенки и взяли на память о французской земле. Скромность и величие человека, пример национальный. И когда об этом потихоньку забывают, появляются пугающие тени твоих идиотических тупичков.
В прихожей раздался звонок.
— Иринка! — Вадим Петрович заспешил открыть дверь.
Вошла Ирина в ослепительно-белой, похожей на крылья чайки, шапочке и поставила чемоданчик на столик в прихожей, положила цветы, от которых пахнуло влагою вечера.
— Ты всегда, как роса, свежа.
— И холодна?
— Со мной — да.
Ирина — дочь Калужина от первого брака.
Мать ее умерла по дороге в эвакуацию. Почувствовала себя плохо, сошла с ребенком на какой-то глухой станции ночью, едва добралась до деревни. Не думала, что тут, среди редких сосенок, и затеряется ее могила.
После войны и долгих розысков Калужин приехал за дочерью в эту деревню.
Жила Ирина у людей, приютивших ее.
Навестил Калужин могилу жены. Накренясь, стоял среди высокой травы крест. Поправил его Калужин, поглубже врыл в землю.
Потом крест подгнил и глухо упал на осеннем ветру. Многие годы пролежал в траве, истлевая. Дожди и талые воды смыли древесный прах, и долго еще проглядывала из травы голая земля.
Написали Калужину, что могила совсем пропала.
После этого он каждое лето посылал на поправку могилы и за заботы о ней деньги в ту самую семью, где жила когда-то Иринка. Не забывал этих людей, давно состарившихся.
Родную мать Ирина помнила смутно: девочке не было и пяти, когда она осиротела. Но ясно помнила какой-то забор в бурьяне и как она плакала, и заснула, и приснился ей сон… Будто открывается дверь, и кто-то входит. Она не успела разглядеть лицо — проснулась и ждала потом, что сон повторится.
И вот раз тот же сон приснился ей. Она проснулась и увидела в дверях человека в военной гимнастерке.
— Иринушка!.. Доченька!
Отец схватил ее, прижал к груди. Молча со слезами глядели они в глаза друг другу: мамы-то нет.
Калужин увез дочь в Москву.
Три года жили вдвоем. А потом женился на Вере Петровне.
Ирина не звала ее мамой, не могла, будто бы в этом фальшивое что-то было. Но среди друзей и знакомых говорила: «Моя мама».
