Ирина закончила школу, мединститут и теперь, как и Вера Петровна, работала врачом в больнице.
Она, как показалось Лубенцову, стремительно вошла в комнату и сразу посмотрела на него, но мельком, быстро, тут же и успокоилась.
Лубенцов, забывшись, глядел на нее. Все просто в ней было и мило. В широко вырезанном вороте шерстяной тонкой кофточки открывались ключицы и высокая шея. Лицо с теплившимся румянцем будто осветлено было юностью. В глазах, чуть подведенных тушью, таилась мгла с влажным блеском.
«Сколько в ней красоты-то сошлось», — подумал Лубенцов.
Она чувствовала, что он глядит на нее.
— Была в кино, — сказала она.
— Ирина, познакомься: Лубенцов, мой фронтовой товарищ, — сказал Калужин.
Лубенцов взял ее руку с таившимся в ней чудом женского тепла, напомнившим вдруг то, что пропало для него однажды в метели.
— Так я почему-то и думал, что сегодня удивительное и светлое увижу, — проговорил Лубенцов.
— Почему вы так думали? — спросила Ирина.
— Не знаю. Так иногда хочется увидеть удивительное и светлое.
— А вдруг не увидели бы?
— Так не бывает.
— Почему?
Вера Петровна расставляла бокалы и притихла, как только Ирина спросила: «Почему?»
— Не все можно объяснить, — ответил Лубенцов.
— Но вы так уверенно сказали. А объяснить-то и не можете.
— А можно объяснить любовь? Почему двое вдруг кажутся прекрасными друг другу.
— Но почему? Правда? Я хочу знать, — словно бы испытывала она незащищенную и открытую душу этого человека.
Вадим Петрович решил перебить разговор шуткой.
— А вот электронный автомат так бы сказал: «Любовь зла — полюбишь и козла».
— Какой ты… — сказала Ирина с обидой не понятого в своем радостном любопытстве ребенка.
Вмешалась Вера Петровна.
— Вадим! — с предупреждающей строгостью остановила она брата.
— Я только слегка заглянул в будущее, к вашим запрограммированным роботам.
Это уже касалось Калужина, его темы.
— Уж этот процесс не остановишь, — сказал он спокойно. — Машины, порожденные умом человеческим, приобрели фантастические возможности, они сотворят новый мир, в том числе и новое искусство.
— А потом так захочется, чтоб из-под простого перышка выстрадалось что-нибудь такое, с живой слезинкой… — сказала Ирина.
— Привыкните, как к новым танцам, — шутливо отмахнулся от дочери Калужин.
На столе было все готово: искрились бокалы, антоновка в корзиночке источала удивительный запах, шпроты, икра, ножи и вилки, тарелки с сиреневыми цветами.
Вадим Петрович налил в бокалы.
Калужин чокнулся с Лубенцовым — скользнул своим бокалом так, что бокал Лубенцова ответно зазвенел.
— За встречу?
— У нас говорят — с встречаньем.
— Встречанье? — с удивлением повторила Ирина. — Встречанье, — снова повторила она и прислушалась. — Ручей… ручей как будто журчит и сверкает.
«Неужели в доме хорошо и радостно?» — подумала Вера Петровна и взглянула на мужа; если бы так было всегда.
— С встречаньем, — сказал Калужин и высоко поднял бокал, как бы утверждая свое право на радость: не так-то просто она досталась. Лубенцов свидетель — немногим из полка выпало счастье жить…
Все выпили, и только Лубенцов в задумчивости держал бокал.
— До свидания, а чаще говорим — пока. До свидания. Слышите нежное пение, зов — до свидания…
— Ты пей, а этимологические изыскания потом, — сказал Калужин, выкладывая на тарелку шпроты.
Лубенцов поставил бокал на стол.
— Нельзя мне.
— Сердчишко? — спросил Калужин.
— Вино сейчас для меня — что бензин на горящие угли.
— Боишься сгореть? Ничего. Чуть можно для поддержания пламени.
— Да нет — боюсь.
Ирина отложила нож и вилку: «Что с ним?»
— Что-нибудь случилось? — спросил Калужин. — Тут твои друзья, будь откровенен.
Вадим Петрович долил в бокалы вина.
— Случилось по идее, самой безумной среди людей, — сказал Лубенцов.
— Любопытно, — заметил Калужин и отложил ломтик хлеба с икрой, вытер салфеткой руки. — Что ж за идея такая?
— «Живи без совести, бери без стыда!»
Калужин протянул через стол руку, сжал руку Лубенцова, словно бы успокаивая его.
— Мы еще поговорим с тобой на эту тему. А сейчас я скажу. Если бы был не родник, а болото, никто бы и не брал из него. А то родник. Родник жизни! Вот и берут. — Калужин пошлепал по руке Лубенцова. — Что ты, друг!
Ирина заметила, как на руке Лубенцова сумрачно налились вены, и тотчас посмотрела на Вадима Петровича, он закусывал и эту руку не видел.
«Есть люди, которым надо подсказывать, как жить. Есть и художники такие, что делают с подсказки», — подумала Ирина.
— Люди придумали еще «родничок на троих», — сказал Вадим Петрович.
Ирина опустила голову: «И он хочет быть моим мужем?»
Она ждала, что скажет Лубенцов. Что он скажет?
— И еще как берут, — отвечал он Калужину. — Все для себя, как раковая опухоль берет от жизни все, умерщвляя жизнь.
Калужин решительно отбросил салфетку.
— Диоген ничего не брал — жил себе в бочке.
— Я думал, главное — жизнь, — заговорил Лубенцов, — ты живешь, и это хорошо: счастье в твоей воле. За него мы шли с тобой через ту рожь… Я так жил. И вот какая-то незримая рука стала брать от меня, добралась до самого сокровенного. Я почувствовал, как исчезла в доме любовь. Кто-то взял и ее…
