— Рассказывают, прекрасно на гармони играл, завораживал своей игрой, — сказал Терехов. — Знаете, в связи с чем я об этом вспомнил? Не оттого ли, думаю, в их деревне и люди хорошие. Ведь может так быть? Настроил своей игрой сердце, и чутко, по своему тону ищет оно себя в другом сердце. Не обманет этот тон, настроенный на любовь, на дружбу. А от настоящей любви — дружные семьи. Признаюсь, я всегда с охотой еду к ним и уезжаю помолодевшим, от людей, от какой-то их свежести… Ты давно у него не был?
— Давненько.
— Прошлым летом у него один художник жил. На память Дымову небольшую картину оставил. Я тебе ничего не буду говорить. Сам увидишь.
Дымов встретил их в проулке, будто ждал: рубаха белая под ремнем, сапоги начищенные, выбрит.
— Рад видеть тебя, — сказал он Алексею. Обнял его одной рукой, другой — лишь притронулся: холодная она, погасила рана ее колдовскую силу.
— Не стареешь ты, Федор, ей-богу! Что за секрет? — сказал Терехов.
— Жена не велит. Говорит, и так ты меня не в полную меру — одной только рукой обнимал.
Жена его наспех прихорошилась, надела цветастую кофту, поправила волосы, черные, гладкие, свитые в толстую косу, совсем молодая. Это вторая жена у Дымова. Первая пропала в войну: понесла хлеб партизанам и не вернулась; никто и не знает, как погибла она.
— Милости просим к нашему шалашу. Без гостей-то уж и заскучали, — сказала хозяйка и отворила дверь в горницу.
Окна горницы смотрят прямо в лес. Грачи кричат на березах в розово разгоревшемся от заката воздухе. Продувает прохладой с пронзительно чистым ландышевым запахом.
Что-то остановило Алексея. От неожиданности не сразу и понял, что это была картина — стая летящих журавлей с красными от зари крыльями.
Давно все за стол сели, а он от журавлей оторваться не мог. И лишь посмотрит на дорогу на этой картине, вдруг что-то яркое и сильное тронется в небе: они летят, летят, эти огненные журавли. И когда глядел на них, чудилось уж другое — дрожание зари на дороге с малиновой и прозрачной от неба водой в колеях.
Краски свежи, как промыты дождем, и похоже, что через нахоложенное утром окно видел он журавлей над росисто-зеленым лугом.
«Как летят! А сядут на землю, и не узнаешь: они ли летели», — подумал Алексей.
— Каково! — восторженно сказал Терехов. — Они, дорогой мой, и после нас будут лететь. Мечту, силу, зарю на крыльях несут. Тончайший свет, который осветлит и темные уголки нашего сердца. Каков человек! Оставил по себе память — эту картину.
— Два лета у меня жил, — сказал Дымов, — так полюбилось. Да вот опять едет, письмо прислал. Жизлин фамилия, Павел Андреевич.
Жизлин!.. Алексей знал одного человека с такой фамилией, и, когда уезжал от Дымова, сказал ему:
— Если приедет художник к тебе, спроси, не знает ли он комвзвода Громшина?
И наступил день свадьбы. Ночью прошумел дождь с грозою. А утром замарило теплом от земли. Кашки зазвенели тихонько от пчел, завившихся в бело-розовом царстве.
Последние часы невестой сияет. Выйдет на крыльцо завтра — жена, молодая хозяйка!
На всю жизнь такой день, как падучая звезда сверкнет.
Вечером съезжались гости. Столы в избе поставлены и в проулке. Заходи с дороги — распахнута калитка всему свету.
В проулке и танцевали: в избе тесно.
Был на свадьбе Балмасов с Франей — своей хозяйкой. Сперва все с ней танцевал, а потом Полю пригласил с улыбкой, с поклоном. В черном костюме, под пиджаком рубашка белая с галстуком клюквенного цвета, — чем сам не жених!
Пошла она с ним, закружилась, как тогда, у клуба. Он что-то говорил ей, смеялся. Может, про тот вечер вспоминал? И вдруг тревожным холодком обдало Алексея. Вот оно, счастье, — пугливо, как огонек на ветру. Но улыбнулась ему Поля из-за плеча Балмасова, и опять, чисто на душе.
Так случилось, что Алексей с Балмасовым остались вдвоем в избе: все гуляли в проулке.
— Отважный ты человек, — сказал Алексею Балмасов. — Я бы по ночам не спал, думал: «Найдется какой, лучше меня, и такие слова ей скажет, что и погасну я, как искра перед его пламенем. Не думай, что я тебя до искры принизить хочу. Может, ты для нее самый яркий свет в окне. Помнишь, я тебе про одну женщину говорил? Она и есть. Я счастлив, что могу хоть взглянуть на нее, хотя в свое время в кино ручку ее держал с трепетом. Не подлые слова тебе говорю, а, как другу, душу раскрываю. А уж какая она, моя душа, не виноват, не в лавке ее выбирал. Как и все мы, от случая появился на земле и живу. Выпьем, Громшин, за ее красоту!.. А потом пойду танцевать с Франей, с хозяйкой своей, — сказал он. — Сильнее бога я для нее, раз могу дать ей счастье. Счастье — смачное, между прочим, слово. Скажешь, и как будто ягодка во рту брызнула. Счастлив и голодный, получивший кусок хлеба, и богач, положивший в сейф миллион. А ты сегодня и без миллиона счастливее его… Что-то я тебе еще хотел сказать? Да! Поломал бы ей крылья, если б не боялся, что наяву или в мечтах улетит от меня.
— Ладно, Балмасов. Давай гулять сегодня.
— Молчу!
Вошла Франя. Балмасов тяжело подошел к ней, поцеловал руку.
