— Вот и дожила до божьей милости! Спасибо, Игорь Николаевич, хоть осчастливили, — сказала Франя. — А может, милость свою другой подадите? Мне она не нужна.
Она отдернула руку и, смеясь, обмахнула ее платочком.
— Простите, «уважаемый бог», что случайно слова ваши слышала. А то и любила бы ложь, за чистую правду принимала.
«Чистая правда!» А так ли уж она приятна для женщины при ярком-то свете дня?
Балмасов налил в рюмки.
Франя сказала с горечью:
— Всех других хахалей под мои лета жены жалеют, а мне мой чертов муж дорогу перебил, некого и пожалеть, кроме жильца на опустевшем курошесте.
Гуляет свадьба. Потащили Алексея к столу в самую жаркую компанию. Тут верховодил его дядя Лаврен. Расцеловал он Алексея — усищи вином и махоркой пахнут.
— С молодой набудешься, с нами побудь!
Мать четверть с бражкой выставила.
— Опасный, между прочим, напиток, — сказал дядя Лаврен. — Пью и вспоминаю всегда один курьез с этой бражкой. Тоже на свадьбе было и в такую вот пору, отличие только в лицах. Гость я какой? Свойский. Пригласили меня пораньше для некоторой помощи. Я готов. Но раньше помощи, как водится, нюхнул немного. Пока я с устойчивостью в ногах, перетащили из чулана первым делом бутыль с бражкой. И так мне поблазнилось, что пробка в этой самой бутыли нос мой ищет. Сипит из-под пробки, не дай бог, думаю, вдарит. Не только нос, а и голову оторвет. Таланту хоть в ней и нету, а все-таки неприятно, как жена будет плакать. Трясусь весь, а возмогаю над своим страхом. Впятером втащили мы эту бутыль в избу. Возле печи в простенок и поставили. Торжество началось. Пьем, жениха с невестой поздравляем, и вдруг… взрыв, изба сотряснулась, чад какой-то пошел, песок с потолка посыпался. Туман в избе. Крики, женщины визжат. Кто ее знает, может, мина какая с войны под избою была и сработала от такого количества народа. В дверях давка — спасения ищут. Тут голос жениха раздается: «Братцы, да это же бражка наша патент свой выдала!»
Точно. Знакомая пробка на полу валяется. Порядок восстановили. Угомонились кое-как. Сели за стол, смеются. Жених хмельные от бражки волосы причесывает: окатило его. Глядь — очки чьи-то в яишне. Счетовода Семена Иваныча очки. Самого нет. С края на лавке сидел — а теперь пусто.
«Очки здесь, а его, может, куда отдельно отнесло таким взрывом?»
Смех, конечно, шутки после такого потрясения. Слышим — стон. Не разберем и откуда.
«Здесь я, люди», — Семен Иваныч голос подает.
Заглянули под печь, а он там: со страха туда заскочил, никак не вылезет. Книзу-то он пошире был. И так прилаживались, и эдак, никак эта самая «ширь» дальше пояса его не пускает.
«Ладно, — говорим, — ты пока тут побудь, вспомни что-либо интересное из своей жизни, чтобы не скучно было, а мы подзакусим и тогда со свежими силами возьмемся за тебя. Возможно, и вытянем, если не разорвем».
Закусываем и советуемся: как быть.
«Если сегодня не вытянем, то через недельку малость отощает и сам выпрыгнет».
Председатель возражает:
«Как это я без счетовода буду, у меня ревизия завтра. Хоть трактором, а сегодня его непременно выкорчевать оттуда».
«Ничего, он и под печкой всякие бумажки может подписывать».
А Семен Иваныч голос свой совещательный из-под печки подает:
«Вы уж про бумажки не думайте, гуляйте пока, а я тут буду гулять, места тут хватит на одного, бутылку сюда подайте».
«Нельзя тебе, Семен Иваныч: аппетит у тебя разыграется от бутылки, а есть тебе в твоем стиснутом положении нельзя».
Подзакусили мы и снова за Семена Иваныча взялись. Тут он и вовсе застрял: ни на волю, ни под печь. Решил я: раз он от страха туда заскочил, то со страху, может, и выскочит.
Я и говорю:
«Ты, Семен Иваныч, весьма осторожен будь. Я молчал, но должен правду сказать. Замри пока, не дыши. На этой печи знак был, да затерли его».
«Какой такой знак?» — спрашивает.
«Ты, — я говорю, — не бойся, я только так предполагаю. Сейчас в воинскую часть позвоним, приедут люди, проверят, есть там бомба или нет».
Он как дернулся — и вот он, здесь! Приветствуем за столом его освобождение. Он и говорит:
«Удивили вы меня. Нацелился человек к двери бежать вместе со всеми, в коллективе хотел быть, а ведь взял кто-то и отпихнул локтем на такой скорости. Хорошо, что я в эту дыру под печь завернул, а ударься бы в стену? Смерть! Форменное убийство! Так что в другой раз имейте в виду. Прежде меня выпустите, а потом уж и давитесь в дверях, трусы вы несчастные, такую панику подняли из-за бражки. Да в такую тесноту и водородная бомба упади — рваться ей некуда, только бы пшикнула, как спичка в дурном воздухе».
Посмешил всех своим рассказом дядя Лаврен. Тесно за столом, хохот.
— Гармонист!.. Гармонист! — кричит дядя Лаврен. — Иль ты заснул на своей гармони, как дома на подушке?
Гармонист улыбнулся, приклонил голову к гармони, и запела она, как живая, чуть с грустинкой, тягуче.
А где же Поля?
Алексей нашел ее у реки. Сидела на поваленной ветле. Из старой коры ее пророс тоненький побег, он блестел от росы, мокрые листочки его источали нежную горечь.
Травы поспели — пора косить. В школе давно каникулы. Поля дома, а Алексей отпуск на неделю взял.
