Громшин лежал под кустом, в который вплелась луговая герань с розово-красными цветами. Рядом — Жизлин. Уткнуться бы во влажную, с теплом траву и спать, спать… Голова у Громшина клонится, что-то шуршит в ушах: спать, спать, нет никакой войны, раз так тиха трава и кто-то шепчет: «Петушок, петушок…» Но что так тревожен шепот?
— Немцы!
Бешено застучало сердце. Доносится дальний рокот из глубины полей: танки.
— Скорей, Жизлин!
Им нужен хлеб, хотя бы несколько кусков.
Пробежали по лощине. В обмелевшем русле камни, песок да ракушки предательски хрустят под ногами.
Еще раз, теперь уже вблизи, оглядели деревню. Пусто.
— Скорей!
Вот и крайний двор, открыли заскрипевшую в тишине дверь. Загудел сквозняк через разбитое окно, брякнула дужка ведра, Громшин невольно обернулся. Под лавкой — окровавленные бинты.
Тут уже был кто-то. Искать тут нечего.
Громшин вышел во двор. Рокот танков в глубине полей как будто бы отдалился за реку.
«Нет, нет, это ветер обманывает. Они идут по этой дороге».
На крыльцо выбежал Жизлин. В руках две картошины, сырые, с бледными ростками.
— Там много, там еще есть! — крикнул он.
Вдвоем они снова вошли в избу. Спустились в подпол. Картошка и под руками и под коленками.
— Как ты догадался сунуться? Теперь сюда, Жизлин. Снимай гимнастерку, рукава завязывай и греби. Крупная-то какая.
Громшин прислушался. Вылез из подпола. Увидел в окно немецких мотоциклистов. Они направлялись к избе.
— Уходи! Скорее!
Громшин побежал полем, а Жизлин бросился в подсолнухи, запутался в них и, обессиленный, упал.
И вот через столько лет встретились на лугу, в тишине, о которой так мечтали.
— Как ты выбрался тогда из подсолнухов? — спросил Алексей.
— Я запутался в них, но все-таки выбрался. Очутился почему-то возле реки. Переплыл на другую сторону. А на следующий день пробился к нашим. Партизанили до сорок третьего года. Был ранен. Я все хотел узнать про ребят. Все ли дошли?
— Когда мы дошли, нас не семь человек, а уж сорок было. Ерохин мне иногда пишет. Он на Днепре под Дорогобужем управляющий в совхозе. Гостил я у него с неделю, да уж давно. А ты поседел…
— Когда к нашим после той ночи пробился, совсем уж седой был.
— А я тебя всегда помнил. И вдруг — огненные журавли. Неужели, думаю, это тот Жизлин?
Жизлин опустил голову. Между ботинок его кустик вереска дрожал от гудевшего в его цветах шмеля.
— Не знаю, как я тогда выдержал.
— Слушай, Жизлин, хочешь пожить у меня?
— Мне здесь нравится. Здесь как-то светлее. — Он посмотрел на Полю, которая перебирала и резала грибы в чугунок. — А я вас, кажется, видел на море позапрошлым летом?
— Да, я помню.
Перед шалашом разложили костер и, когда оттрещала смолистая хвоя, поставили на жарко тлеющие поленья сковородку с грибами. Насобирали их тут же, на обочине, по вереску и можжевельникам.
Алексей нарезал большими ломтями хлеб. Он любил большие ломти: они гуще пахли.
— Вот, Жизлин, тебе самый громадный кусок нашей мечты. Помнишь, как сухари грызли? Откусишь крошку — и не жуешь: сама тает во рту.
Жизлин взял ломоть, прижался к нему губами.
— Это не забывается.
Поля помешивала грибы, пробовала вскипающий навар и вдруг рассмеялась.
— Как дети! Я смеюсь, потому что хорошо. — Она поднесла к губам ложку. — Так вкусно! Но надо, чтоб прижарились, подсохли. Мои любимые грибы — лисички: ни один червь в них не заводится. Даже жалко их брать: похожи на маленьких птиц. Попрятались все под листья — так смешно… А вы какие грибы любите, Павел Андреич?
— Всякие. Хороши подосиновики. Но, конечно, самые лучшие грибы — это ваши лисички, — говорил он и смотрел на ее косынку, на которой розовато отсвечивало пламя костра.
Алексей повернулся к ней.
— Нет, стойте! Тогда я скажу вам про настоящий гриб. Его, на коленях ползая, ищут; можно подумать: человек травы сроду не видел, только прозрел и ощупывает ее. Вдруг наткнулась рука на что-то крепкое. Вот он стоит, слитый с тенью, еще росой с холодом дышит — это белый, гений среди грибов.
— А вдруг трава пустая? И придешь ты с пустой корзиной, — сказала Поля.
— Лес щедр, только надо уметь видеть и даже на коленях постоять. А с пустой корзиной приходит тот, кто бегает по всему лесу да мухоморы сшибает. Они как будто и растут для того, чтоб за версту яркостью своей приветствовать верхогляда. Вот и спешит к ним мимо грибных залежей. И выходит из леса со скудостью в корзине, которую для видимости прикрывает березовым веником. Но я узнаю таких сразу: они всегда впереди тех, кто приотстал со своей тяжелой, но богатой ношей.
— А он все-таки впереди, — сказала Поля. — Он и на поезд успеет, и займет лучшее место у окна. Тот же, кто с богатой ношей, едва на ногах будет держаться от усталости где-нибудь в тамбуре. Так ли уж радостна тогда для него его ноша?.. Пойду полежу. Я что-то устала.
Алексей выхватил из костра сковородку с жареными грибами.
— Садись, Жизлин, к грибам, которые моя жена приготовила. Она очень устала. Мы рано встаем. Пробуй грибков.
Поля лежала в шалаше и видела Жизлина.
Вот он положил с ложки гриб на край ломтя, опустил его на колено, задумался и вдруг как-то растерянно поглядел на Алексея.
