Я не сказала «хорошо». Ни одна часть этого разговора не была «хорошей». Мой разум еще не успел осознать все; у меня еще было достаточно слез, которые предстояло выплакать, но сейчас я чувствовала себя опустошенной и онемевшей. Мы вышли из «Белладжио» рука об руку, из-под стеклянного сада, который никогда не завянет и не умрет.
Мы вернулись к нему домой. Не говоря ни слова, я сложила подушки на кровати так, чтобы он мог лежать под наклоном, и свернулась калачиком рядом с ним. Я поняла, почему он не рассказал всем о своем положении. Такая боль выходила за пределы личного. Она жила глубоко, под всем поверхностным, и притягивала. Это сокращало расстояние.
Мы лежали рядом, я положила голову ему на грудь.
– Это больно? – прошептала я.
Рокот его голоса в моем ухе был сонным:
– Нет. Я в порядке.
– Сейчас что-нибудь болит?
– Нет, Кейси, – Джона погладил меня по волосам и крепче прижал к себе, – сейчас ничего не болит.
Его грудь поднималась и опускалась, его сердцебиение под моим ухом было сильным и ровным. Во мне вспыхнула надежда, чтобы гореть всю ночь напролет.
Я выглянула в окно и увидела черный седан, въезжающий на стоянку комплекса Джоны. Джимми Рэй вышел из машины, прислонился к крылу и закурил сигарету. Я повернулась к Джоне, стоящему у кухонной стойки.
– Он здесь, – сказал я.
– Окей.
– Я должна идти, – сказала я, пытаясь собраться с силами для решения, которое мне предстояло принять. Прошлой ночью я заснула, плавая в надеждах, и проснулась с ощущением морской болезни. Откровение Джоны обрушилось на меня, как ураган, завывающий теперь в моей голове. Прошлой ночью, казалось, я знаю, что делать. Сегодня утром я не понимала, что происходит, и не верила, что смогу быть достаточно сильной ради кого-то. Группы, Джоны или даже самой себя.
Я была уверена только в одном: если я не продолжу тур, пытаясь одновременно разобраться в своей ситуации, молоток закона обрушится на меня за нарушение контракта, и у меня не останется никаких вариантов.
Я отвернулась от окна.
– Пора идти.
Джона мягко коснулся моего плеча.
– Я провожу тебя.
Он отнес мои сумки на стоянку, где Джимми нетерпеливо ждал, жара была невыносимой и заставляла его волноваться еще больше, чем обычно. Я наклонилась ближе к Джоне.
– Не хочу прощаться, пока он смотрит.
– Я тоже.
– Мне нужна еще одна минута, Джимми, – крикнула я, мой голос был хриплым от слез. Джимми посмотрел на часы и что-то пробормотал, когда Джона поставил сумки на край парковки.
Мы подошли к маленькому дворику, и я заметила, что Джона одет в легкую куртку, хотя температура, должно быть, зашкаливала за тридцать семь градусов. Он вытащил из кармана коробку размером с софтбол и протянул мне.
– Прощальный подарок, – сказал он с дрожью в голосе. Я взяла коробку и открыла ее. Солнце отражалось от стекла, и слезы застлали мне глаза. Это был флакон духов, законченный и совершенный. Изящные ленты фиолетового и индиго кружились вокруг маленького флакончика. Горлышко в виде плоского круга, а пробка из красивого прозрачного мрамора. Я подняла его, позволяя солнцу осветить пустоту внутри. Нет, там не пусто, подумала я. Там живет дыхание Джоны. Боясь уронить, я положила флакон обратно в коробку и прижала ее крепко к груди. Я посмотрела на него снизу вверх.
– Я боюсь, – прошептала я, – боюсь, если я уйду, то сама себя подведу. Если я останусь, то подведу группу. И тебя. Ты сказал, что болтаться по больницам – это не дело для твоей бывшей подружки, но и не мое тоже. Я так боюсь, что подведу тебя, если останусь.
Его улыбка была такой милой и теплой, но в то же время печальной. Солнце с оттенком печали.
– Ты не можешь подвести меня. Потому что у меня нет никаких ожиданий, Кейси. Только дружба, столько, сколько ты готова ее мне дать.
– Я не знаю, что делать.
– Узнаешь, – сказал Джона, – найди комнату в соседнем доме или гостинице, подальше от группы. Закрой дверь и запри ее, и в тишине спроси себя, что ты действительно хочешь сделать. Ты, Кейси Доусон. Чего ты хочешь для себя? Не думай ни обо мне, ни о Лоле, ни о Джимми, ни о ком другом. Только ты.
Чего я хотела? Я думала, что знаю, но могла ли я вернуться сюда? Смогу ли я найти в себе силы постоять за себя? И если я это сделаю, как быстро пролетят эти четыре месяца? Буду ли я в состоянии смотреть, как Джона?.. Я вздрогнула, не желая закончить эту мысль, и трус во мне прошептал, что у меня не хватит мужества.
– Контракты почти невозможно разорвать, – сказала я, – могу застрять, несмотря на то, что захочу уйти.
– Может, и так. Но если это действительно то, что тебе нужно, ты сможешь, – он подошел на шаг ближе, – береги себя, ладно? Прежде всего, будь в безопасности.
Я кивнула и прислонилась к нему. Он обнял меня, и я уткнулась лицом ему в грудь, глубоко вдыхая. Я хотела взять с собой немного Джоны, ту часть, которая помогла бы мне успокоиться, утихнуть и утешиться.
Мы вернулись на стоянку, где Джимми расхаживал перед седаном и поправлял воротник рубашки.
– Господи, котенок, я умираю здесь. Пойдем уже. Мы должны быть в аэропорту через два часа.
