– Я знаю, что это так, – сказал он, – мне пришлось сказать матери, что жить мне осталось всего несколько месяцев. Я должен смотреть, как мои семья и друзья отсчитывают минуты, которые могут провести со мной. Боль в их глазах, осторожные слова, объятия на прощание, которые длятся слишком долго. Я принимаю это от Оскара, Даны и Тани, я принимаю это от Тео и родителей… я принимаю это от них, потому что должен. Кто-то еще… я не смогу этого вынести. У меня есть свой круг общения, и это все. Я не хочу говорить об этом людям вне круга. Не хочу, чтобы они узнали. Я никого не впускаю…
– И все же, – сказала я, хватая ртом воздух, чтобы взять себя в руки, – появилась я.
– Появилась ты… – сказал Джона, его глаза блуждали по моему лицу, – поверь, я не хотел впускать тебя. Но это было как будто…
– Что? – прошептала я.
– Как будто у меня не было выбора, – сказал Джона, – я старался держать круг замкнутым, выстроил стены, придерживался графика… но ты все равно вошла, – он нежно смахнул слезу с моего подбородка, – ты тоже это чувствуешь, да?
Я молча кивнула.
– Утвердительный ответ.
– Кейс… – он покачал головой, запустил руки в волосы, борясь с собой, – я не хочу, чтобы ты прошла через… то, что должно произойти. Вот почему я вел себя как последний придурок сегодня вечером. Я видел, как ты раскрылась передо мной до конца, и я… я не могу допустить, чтобы это произошло с тобой.
Мы сидели молча. Люди проходили мимо нашего дивана, не обращая внимания на происходящее.
– Откуда они знают, что осталось четыре месяца? Как они могут рассчитать все так точно?
– Они могут знать. Хотя…
– Хотя что? – сказала я, хватаясь за это слово, как утопающая за обломки спасательного плота.
– Мне полагается делать биопсию каждый месяц. Так что они могут дать еще более точный прогноз. Но я перестал ходить.
– Почему? – прошептала я.
– Потому что это чертовски ужасная процедура, и она отнимает у меня сорок восемь часов. У меня слишком много работы в мастерской, чтобы терять столько времени. Во-вторых, мне не нужна биопсия, чтобы знать. Симптомы начнут проявляться.
– Какие симптомы? – спросила я.
– В основном усталость и одышка, – Джона поиграл с медицинским браслетом, – они уже у меня есть, немного. Я больше не могу бегать или ходить в спортзал, как раньше. Но когда я начну уставать от мелочей или мне будет трудно отдышаться без видимой на то причины, я буду знать. До этого момента мне не нужно отсчитывать дни.
Искра надежды, крошечное пламя в штормовом ветре, вспыхнула в моем сердце.
– Значит… на самом деле ты не знаешь. Даже не представляешь, насколько плохи – или не плохи – кардио… все дело в болезни. Может быть, это прекратилось. Может быть, лекарства, которые ты принимаешь, действуют.
– Не надо… – сказал он.
Но меня было уже не остановить.
– Ты как кот Шредингера. До тех пор пока ты не сделаешь еще одну биопсию, крышка на коробке закрыта. Ты мог бы жить долгое время. Годы. Счастливо и в незнании.
Он слегка улыбнулся.
– Неведение – блаженство, верно? Но у меня нет ложной надежды, и я не хочу, чтобы была у тебя. Я не отрицаю очевидного, но и не мучаю себя неизбежностью. Понимаешь разницу?
Я кивнула, и он взял меня за руку. Его пальцы обхватили мои и крепко сжали. Его рука… сильная и твердая. Шрам от ожога на подушечке большого пальца, несколько царапин… но в остальном он здоров. Он должен быть здоров…
– Я пытался убедить себя, что врачи ошибаются, – сказал Джона, – но я не могу отвернуться от правды. Я не лишен надежды, но реалистичен. Возможно, они ошибаются. Но, вероятно, нет. Это мой итог.
– Но что, если они ошибаются? А что, если…
Он покачал головой.
– Все, что я могу делать, это жить изо дня в день… я принимаю дополнительные лекарства, чтобы попытаться замедлить процесс. Я сделал свою строгую диету еще более строгой, и я сплю в кресле вместо кровати. Все, что угодно, лишь бы выжать еще немного времени, чтобы закончить работу и увидеть открытие выставки.
Его улыбка была нежной и тихой, а голос дрожал, когда он говорил.
– Ты либо будешь поддерживать со мной связь, либо нет. Если да, я буду рядом. А если нет, я пойму. Я обещаю, что пойму. Ладно? Я собиралась привести еще какой-нибудь аргумент, но у меня ничего не осталось. Я резко выдохнула. – Можно как-то задокументировать, что я прошла через этот разговор без выпивки или сигареты?
Он расхохотался, и наши взгляды встретились, на мгновение, на один удар сердца, а потом мы оказались в крепких объятиях друг друга.
– Джона… – прошептала я.
– Я знаю.
– Я не… я не могу…
Он нежно покачал меня.
– Я знаю.
Мы оставались там долго, пока Джона не сжал меня в последний раз и не обнял за плечи.
– Давай вернемся. Уже поздно. Мы немного поспим, и утром…
– Джимми приедет, чтобы отвезти меня в аэропорт, – сказала я, – что же мне тогда делать?
– Ты пойдешь с ним. Поговоришь с Лолой. И решишь, либо остаться с группой, либо подумаешь, как уйти, если это то, что тебе нужно. Ты найдешь способ.
– А как насчет тебя?
– Не беспокойся обо мне.
Я резко взглянула на него.
– Поздновато для этого, приятель.
