Голос Джоны стал низким, дразнящие нотки исчезли из него.
– Наконец, он сказал, что я могу ее подержать. Он вложил свои руки в мои, все время описывая крылья бабочки как ярко-синие с черной окантовкой. Описывал, как она хлопала ими, словно дышала. Он даже рассказал мне, что ее ноги выглядели как черные волоски на моей коже. Помнишь, Тео?
Я взглянула на крепкого, хорошо сложенного, татуированного мужчину, сидевшего напротив меня и сверлившего взглядом своего брата. И все же я легко могла представить, каким милым маленьким мальчиком он был, описывая эту несуществующую, но драгоценную бабочку.
– Но я был недостаточно осторожен, – сказал Джона, – я слишком сильно разжал руки, и Тео сказал, что бабочка улетела. Он все плакал и плакал.
– Ты, кочергу тебе в зад, закончил? – спросил Тео.
– Язык, – пробормотал Генри.
Насмешка исчезла с лица Джоны.
– Я никогда не извинялся, что отпустил ее, – сказал он, – я попытался дать ему другую – монарха, черно-оранжевую, но это не была синяя бабочка, которую он поймал. И она исчезла навсегда. Прости меня за это, брат.
Тео откинулся на спинку стула.
– Ты серьезно?
Джона пожал плечами.
– Просто расставляю точки над i.
Братья молча смотрели на друг друга. Молчание, полное любви, несмотря на жесткий тон Тео. Полное этих воспоминаний и тысячи подобных.
– Итак, – Беверли хлопнула в ладоши, – у кого есть хорошие новости? – Она повернулась ко мне. – Я думаю, что у всех есть хорошие новости с прошлой недели, хотя бы немного.
– У Джоны потрясающие новости, – я накрыла его руку своей и сжала ее, – так ведь?
Мать наклонилась к нему:
– Что это, дорогой?
Джона поигрывал вилкой, его взгляд метнулся к Тео, а затем опустился на тарелку.
– Итак, Эме Такамура – куратор галереи… Она говорит, что Дейл Чихули попытается придти на открытие моей инсталляции.
Рука Беверли метнулась к груди.
– Неужели? Милый, это замечательная новость.
– Замечательно, – сказал Генри, – молодец, сынок.
Джона откинулся на спинку стула.
– Ну, подождите, он же не сказал, что придет. Только то, что он попытается.
– И все-таки, он же подумает об этом, – сказал Генри, – это значит, что он обратил внимание на твою работу.
– Наверное, – сказал Джона.
– Это чертовски круто, – сказал Тео, – лучше бы ему явиться. Будет полным идиотом, если не придет.
В кои-то веки его речь не была предостерегающей. Братья обменялись еще одним напряженным взглядом, и я поймала себя на том, что улыбаюсь, словно стала переводчиком их невысказанных разговоров.
– У Тео хорошие новости, – сказал Джона. – Одного из его клиентов собираются сфотографировать для журнала Inked. Его укажут как автора дизайна.
Едва заметная улыбка мелькнула на губах Тео.
– Это замечательно, – сказала Беверли.
– Загрязнение тела, вот что это такое, – сказал Генри.
Джона с силой поставил пустую бутылку на стол.
– Господи, папа.
Я откинулась на спинку стула, борясь с желанием прикрыть татуировки на голых руках.
– Что? – сказал Генри. – Никто не является большим поклонником талантов моих сыновей, чем я. Тео исключительный художник, но у меня в голове не укладывается, как можно всю жизнь рисовать на других людях.
– Потому что это искусство, – ответил Тео. – Это искусство, которое люди носят на себе. И когда я открою свою мастерскую, я буду законным владельцем бизнеса.
– Это большой риск, – ответил Генри.
– Нам обязательно говорить об этом сейчас? – спросил Джона.
Когда Флетчеры сердито посмотрели друг на друга, я подумала, что Генри далеко не так страшен, как мой отец, но его неодобрение Тео оставило тот же неприятный привкус во рту.
– Не каждый парень, который умеет рисовать, может быть татуировщиком, – сказала я в тишине, – это особый навык, способность воспринимать видение человека и превращать его в реальность. И вы абсолютно правы, это риск. Художник должен написать картину на теле идеально с первого раза, потому что второго раза не бывает. Джона может переработать стекло и начать все сначала. У Тео есть только один выстрел. Никакой второй попытки.
Я чувствовала, что все взгляды устремлены на меня, но я смотрела только на Тео, который смотрел так же, как и всегда, словно не мог поверить, что я настоящая.
– Очевидно, я пристрастна, – сказал я, проводя рукой по своей руке, – но я не считаю это загрязнением тела. Это самовыражение. Например, каждая из моих татуировок что-то значит. И процесс нанесения татуировки – это такая же часть всего, как и ее наличие. Из-за доверия художнику и сотрудничества с ним.
Молчание становилось глубоким. Я пожала плечами и сделала глоток фальшивого пива.
– Просто вставляю свои пять копеек.
Генри заерзал на стуле.
– Я полагаю, это еще одно мнение.
Казалось, все разом выдохнули. Рука Джоны нашла мою под столом, и он сжал ее.
Беверли встала, собирая тарелки.
– Кто хочет десерт?
Было уже почти одиннадцать, когда мы распрощались. Беверли притянула меня к себе и крепко обняла.
– Я так рада, что познакомилась с тобой. Приходите с Джоной в следующее воскресенье. Каждое воскресенье. Ты можешь?
Я кивнула, тая в ее объятиях.
– Мне бы этого хотелось.
