Лично я был обрадован известием о том, что у нас будет ребенок. Как вы уже поняли, я люблю анализировать свои чувства, так вот эта радость была иррациональной и неконтролируемой. Она ничем не объяснялась, просто существовала как данность. У меня будет ребенок! И пусть весь мир катится в тартарары кверху тормашками – какая разница?
Говорят, что мужчины часто не радуются, получив подобное известие. Это мне непонятно, как непонятны многие другие вещи, для нашего мира вполне нормальные. Радоваться тому, что у тебя будет ребенок, так естественно! Тем более – мужчине. Я еще могу понять женщин, которые боятся детей, ведь страх перед родами, страх потерять красоту вполне объяснимы. Но почему-то женщины, если не врет статистика и народная молва, радуются беременности намного больше, чем мужчины. Парадокс?
А может, просто изменился и измельчал мужской род? Когда-то мужчина был добытчиком, защитником и кормильцем, но потом цивилизация лишила его необходимости добывать, кормить и защищать. Теперь с этим вполне справляются общественные институты, а между полами добровольно-принудительно установили равенство.
Казалось бы, равенство – хорошая вещь, но иногда оно даже более несправедливо, чем неравенство. Почему-то никому не приходит в голову, что равенство может не только обогащать, но и наоборот. И устанавливая это равенство, мы можем ущемлять чьи-то интересы. Что получилось в итоге? В условии равенства полов мужчины потеряли ориентир, лишились, можно сказать, смысла жизни, который состоял в заботе и защите. Защищать нужно того, кто слабее; если все равны – кого защищать? О ком заботиться? Вот потому некоторые из нас плюют на все и заботятся только о себе, а потом говорят – мужчины-де эгоисты. А кто их такими сделал?
Я, возможно, какой-то реликтовый вид, но лично я, признаюсь честно, не принимаю идеи равенства. Для меня непреложной аксиомой является то, что я уже сказал: женщину надо защищать, о ней необходимо заботиться, ее даже нужно баловать. Иначе ты не мужчина, а какое-то бесполезное существо с мужским набором половых признаков. Может, с чьей-то точки зрения я – мужская шовинистическая свинья, ну и ладно. Хрю-хрю.
Так вот, осознав, что я стану отцом, я как-то практически сразу изменился. У меня по этому поводу не было ни сомнений, ни терзаний. Это уже произошло. Мир изменился. Теперь не одна лишь Карина, но и наш будущий ребенок – моя ответственность. Потому меня и удивила Каринина реакция. Она восприняла новость абсолютно равнодушно. Нет, я не ожидал, что она начнет носиться по квартире с радостными воплями «ура, я буду мамочкой» или, наоборот, рвать на себе и на мне волосы с криком «за что это мне, я еще так молода-а-а?», но такого полнейшего равнодушия я тоже не ожидал. Она сказала, что очень устала и пойдет спать. Это я еще мог понять. Но, когда на следующее утро я попытался с ней поговорить о случившемся, она заявила буквально следующее:
– Это же только врач «Скорой», а не гинеколог. Не факт, что она не ошиблась.
– И что ты думаешь делать? – спросил я. Откровенно говоря, я не знал, как Карина относится к детям, хочет она их или нет. Она никогда не говорила об этом, потому в равной мере могла оказаться и чайлдфри, и наоборот.
– Найти нормальную клинику и записаться на прием, – ответила она с тем же невозмутимым спокойствием. – И чем быстрее, тем лучше.
– Почему? – спросил я, внутренне похолодев: она находилась в стадии Снежной королевы, и я испугался, что она хочет прервать беременность. Нет, я не принадлежу к активистам движения за запрет абортов. Если честно, мне вообще все равно, что другие люди делают с собой и своей жизнью. Если завтра, выйдя на улицу, я увижу, что вся Москва ходит на четвереньках, я пойду дальше, даже не удивившись. Но сам на четвереньки не стану: это их жизнь, а это моя.
И в этом смысле я не хотел бы, чтобы Карина делала аборт. Но и отговаривать бы ее не стал, хотя, наверно, это что-то поменяло бы в наших отношениях…
– Потому, дорогой, что беременность – это серьезно, и чем раньше тебя начнет наблюдать хороший специалист, тем лучше, – объяснила она ледяным тоном. Но от этого холода у меня на сердце потеплело.
– Тогда найди самую хорошую клинику, – сказал я. – За любые деньги. Если хочешь, можем даже иностранную…
– Милый, сейчас не девяностые, – продолжила она столь же холодно. – В Москве клиники не хуже, чем в какой-нибудь Швейцарии, были бы тугрики. Благо наш премьер об этом неустанно печется, прям без выходных и праздников.
– Вот с этим точно проблем не будет, – сказал я. – В смысле с деньгами. Карточка у тебя есть, так что…
– Умгу, – ответила она. Мы были на кухне, и у нас как раз поспел завтрак в скороварке. Взяв у Карины свою порцию, я понял, что чувствую себя не в своей тарелке. И все из-за Карины и ее холодности. Чего она так? Будто я виноват… то есть, конечно, я виноват… если здесь вообще применимо слово «виноват».
