Я понимал, что книгу будут читать как раз такие. Такие, как Ксюшенька. Хотя зря я так о Ксюше, наверно – когда Карине стало плохо, она моментально сменила тональность, и в ее душе, которую я долго считал отсутствующей, как аппендикс у наших дальних потомков, нашлось место для подлинного сострадания или, по меньшей мере, хотя бы достоверной его имитации.
С другой стороны – если книга будет написана действительно хорошо? – может, она приободрит Карину или хотя бы разбудит это сострадание еще в ком-то. А если – я старался отмахнуться от этой мысли, но она лезла в мою голову с навязчивостью престарелого казановы, наметившего жертву во дворе дамского пансиона, – Карина умрет, то книга станет ей памятником. Не даст уйти во тьму забвения, не позволит так поздно вспыхнувшей звезде погаснуть, замеченной лишь на краткий миг и тут же забытой.
Я понял, что плачу. В жизни не был плаксой и впервые с подросткового возраста разрыдался после посещения «Гекаты» по возвращении из Америки, когда узнал, что у Карины рак и наш ребенок мертв. И это случилось во второй раз. То были слезы отчаянья, а эти – от безнадежности.
Мой приятель, однако, оценил мое молчание по-своему:
– Старик, скажу по секрету – к истории твоей Карины огромный интерес, и не только у моих шефьёв. Так что уже решено делать из этой книги бестселлер. Сам понимаешь – бестселлером может стать только та книга, на которую пал выбор издателей. Например, мало ли на свете инвалидов без рук и ног? И пишут о своих злоключениях многие, но издают только книги Ника Вуйчича.
Так вот книгу про твою Карину будут делать бестселлером, и не просто бестселлером, а мировым – шефья решили, что на Западе тебя хорошо знают, потому читать будут с визгом и писком, прости за откровенность. Мы с тобой заключим выгодный контракт, я уже подготовил…
– Допиши в контракт как обязательное условие – я буду читать каждую строчку, и все, что я скажу выбросить, вы выбросите, – сказал я с таким чувством, с каким, вероятно, доктор Фауст давал согласие Мефистофелю. – Без этого никаких контрактов, более того, я буду судиться…
– …и проиграешь, – хохотнул мой приятель. – Даже несмотря на твоего Артема Викторовича. В лучшем случае останешься при своих. Дружок, я работаю с западными издателями, а они – та еще мафия, здесь такое бабло гуляет, мама не горюй. Но мы на твое предложение согласны. Теперь давай с оплатой определимся…
– Все деньги перечислите в фонд поддержки Карины, – сказал я раздраженно. – Когда к тебе подъезжать подписывать?
– Да я сам к тебе приеду, – торопливо, словно боясь, что я передумаю, сказал он. – Можно прямо сейчас?
– Почему бы и нет? – пожал плечами я. Через полчаса этот шакал от литературы уже сидел в кресле в гостиной и дудлил кофеечек, пока я перечитывал условия контракта по телефону Артему Викторовичу.
Подписал я только после его одобрения.
С момента, как я узнал о болезни Карины, едва прошло полтора месяца, но я чувствовал себя так, словно прожил годы. В середине октября забрезжила надежда.
– Не знаю, может, это ремиссия, – сказал Василий Владимирович. – Но Карине определенно лучше.
– А что показывают анализы? – спросил я.
– Новых очагов нет, – ответил он. – Несколько старых, кажется, рассосались, но там еще не очевидно. Некоторые крупные уменьшились, но, может, просто уплотняются. Но если дальше так пойдет – вероятно, к весне можно будет прооперировать. В худшем случае.
– А в лучшем? – спросил я.
– А в лучшем даже оперировать не придется. – Василий Владимирович посмотрел мне прямо в глаза. – Я очень надеюсь на успех своей методики. Скажу без ложной скромности: она самая передовая в мире. Я ведь даю не только онкостатику, вернее, не просто онкостатику – у меня лекарство модифицировано на молекулярном уровне. Так сказать, нанотерапия.
– Постойте, – перебил его я. – Вы что, опыты ставите на Карине?
– Что вы, какие опыты! – отмахнулся он. – Мы применяем только сертифицированные, проверенные, одобренные нашим минздравом и ВОЗ методы. Но самые передовые! Например, я заметил, как вы скривились, когда я заговорил об операции. Не скрою – раньше в таком случае после нескольких сеансов химиотерапии нам пришлось бы прибегнуть к гистерэктомии[12], а скорее всего – даже к гистеросальпинговоэктомии[13].
– Звучит устрашающе, – сквозь зубы ответил я, – но я не понимаю значения этих жутких слов, так что…
– Удаление матки или даже матки вместе с яичниками и придатками, – пояснил врач. – У вас сигареты есть?
Я достал из кармана мятую пачку дешевой белой «Явы». Я заметил, что самые крепкие сигареты – самые дешевые. А мне нужны были самые крепкие, вонючие и самые вредные из тех, что продавались. Если бы я мог найти «Беломор», я перешел бы на него, но в Москве эту отраву не продавали, по крайней мере, мне она не попадалась.
– А теперь что, не нужно? – уточнил я. – Вы же говорили об операции…
