Стоявший доселе каменным изваянием зверь не просто дёрнулся — налетел на меня черным вихрем, опрокидывая в мягкую шуршащую листву. Я моргнула, пытаясь приподняться — и увидела над собой вполне человеческое лицо в обрамлении длинных чёрных волос.
— И думать не смей, балда малолетняя!
— Вартайт, — прошептала я, наслаждаясь этой долгожданной близостью. — Вартайт, мне правда очень жаль…
— Не смей, — отозвался он, не прикасаясь ко мне, просто разглядывая и вдыхая запах. — Так вышло, вот и всё. Меня всё устраивает. Я просто… жду твоего решения. Каким бы оно ни было — но, естественно, не таким.
— Ты больше меня не хочешь? — спросила я неожиданно для себя.
— С чего ты взяла?
Пряный запах прелой листвы дурманил, как тот самый пресловутый грибной отвар.
— Ты… — это было сложно объяснить вот так, словами и вслух. Очень стыдно и очень глупо. — Ты меня совсем не трогаешь.
— А чем я, как ты думаешь, занимался всё это время? Учился держать себя в лапах. Получалось так себе, но я упорный. Не хотелось сорваться и сделать что-то, о чём буду жалеть. Навредить тебе. Напугать ещё больше.
— Выглядишь паршиво, — фыркнула я, не желая демонстрировать свою жалость, может быть, оскорбительную и неуместную. — Тебя хочется кормить. И поить травяными отварами. И…
Я не выдержала первой и обхватила его за плечи.
— И любить. Вартайт, ты меня пугаешь.
— Потому что сказал, что убью любого, кто…
— При чём тут любые! Ты сейчас меня пугаешь! Тем, что ты на себя не похож, просто тень от того Вартайта Мортенгейна, которого я знала… Слушай, я не настолько самоотверженна, чтобы прыгать с крыши ради рода Мортенгейнов, — он опять зарычал, — но и жертв мне не надо. Пойдём в тот лафийский храм, вместе. Попросим богов освободить тебя от меня. Вдруг поможет.
— Освободить? — переспросил он.
— Конечно. Тебе от этого плохо. Я не хочу, чтобы тебе было плохо.
— И быть со мной ты не хочешь. Быть моей женой — не хочешь.
— Хочу! — искренне ответила я, и сама себе поразилась, что даже не задумалась при ответе. — Но не потому, что какая-то там навязанная извне мания тянет тебя ко мне. Ты меня не любишь, Вартайт.
— Я люблю тебя. Я не хочу освобождаться.
— Это не любовь. Это… болезнь!
— Я тобой болею, — согласился он. — Называй, как хочешь. Делай, что хочешь, моя Аманита. Только…
И наконец-то поцеловал. Почти так же, как раньше — неумолимо. И всё же иначе — бережнее. Приподнялся, перевернул меня на живот. Куснул за плечо — и тихонечко застонал мне в ухо.
— Не хочу… силой. Не могу ждать больше, но и силой не хочу. Скажи сама… Скажи, чтобы я взял тебя. Сейчас. Скажи…
А я…
Я хотела продолжить убеждать его, что болезни нужно лечить — кому, как не нам, целителям, это знать. Что быть здоровым лучше. Что это неправильно, неестественно и искусственно. Но я так по нему скучала, что плюнула на здравомыслие и малодушно решила — потом. Когда-нибудь очень сильно потом.
Сначала — отлюблю. Потом покормлю. Потом приеду в его родовое и имение и от души пообщаюсь с леди дуплишией, претенциозной мамашей, которой плевать на счастье собственного единственного сына. Регенерация у меня теперь неплохо работает, будем верить, всё отгрызенное отрастёт обратно…
— Отпусти меня!
Вартайт тут же отодвинулся, а я поднялась, отряхнула юбку. Посмотрела на него сверху вниз, снова чувствуя этот мучительный и пьянящий контраст между собственной женской слабостью и полной властью над ним. Он не делал попыток подняться, только смотрел на меня, но я чувствовала, что вот-вот что-то между нами взорвётся, напряжение росло, становясь невыносимым.
— Жди здесь четверть часа, — сказала я, чувствуя себя стрелой на натянутой тетиве. Хотелось смеяться и плакать, а ещё — бежать. — Жди, а потом попробуй меня найти. Догонишь — твоя буду.
— Я вроде уже нашёл, — лёгкая насмешка в его голосе была почти прежней. — Ещё не моя?
— Нашёл и смотришь на меня, как на пикси-переростка. С большим сомнением. А ещё выглядишь, точно тебя убили, закопали в коровнике, а потом выкопали и отправили читать лекции… Вам надо встряхнуться, профессор. Вы согласны?
— Разве я могу тебе отказать, Аманита?
Я бежала, не заботясь о направлении, практичная и теплая деревенская юбка бегу не мешала ничуть. Сердце отстукивало секунды… Надо было брать фору хотя бы в полчаса. Если не в четверть суток!
Бежала, с поразительной ловкостью перепрыгивая возникающие препятствия — поваленные деревья, ямы с холодной и темной стылой водой. Идущего за мной по моему следу волка я не видела и не слышала, но представляла — и все волоски на теле вставали дыбом в предвкушении и испуге. Чуть влажная паутина цеплялась за мои растрепавшиеся волосы, а кровь кипела, ветер, невесть как пробравшийся между густосплетением веток, подталкивал в лопатки. Казалось, вот-вот — и я взлечу, как…
Как гарпия?