Что дала мне её кровь, каким образом смогла исцелить меня, слиться с моей? В Храме наук мы проходили, что кровь меняться не может, но если в игру вступают представители инорас, все нерушимые человеческие законы перестают действовать… Можно узнать у Мортенгейна, в конце концов, по нечеловеческим расам он у нас специалист.
Внезапно впереди я увидела небольшой, но довольно старательно сделанный кем-то шалаш из веток, прислонившийся к искривившемуся, точно горбатая старуха, узловатому дубу. Остановилась, заглянула внутрь — свет едва проникал сквозь довольно плотно сомкнутые ветви, обнаружилось даже подобие скамеек, точнее, ровнёхонькие поваленные брусья, прикрытые довольно чистыми на вид шкурами. Судя по всему, тут не дети баловались — или приложил руку некий умелый взрослый. Я опустилась на брусок, прикрыла глаза, восстанавливая дыхание.
И вздрогнула, почувствовав горячее дыхание на лице, волчье или человечье — сразу было не разобрать. Открыла глаза, со стоном обхватывая обнажённое горячее тело обнимавшего меня мужчины, настолько я соскучилась по нему, что не понимала, как могла решиться на такую глупость, как побег, как разлука с ним.
Это же полный бред!
— Плохой я стрелок, говоришь? — рыкнул Мортенгейн мне на ухо, стаскивая с меня бельё и юбку, пока я ёрзала на его коленях. — Это мы ещё посмотрим… Хочу тебя. Сейчас.
— Не спеши, — задыхаясь, пробормотала я, раздвигая ноги, чтобы лучше чувствовать его, он обхватил мои губы своими, прикусывая нижнюю, и продолжать говорить я смогла не сразу. — Не стоит торопиться… А вдруг я теперь снесу яйцо?!
Мортенгейн замер, а потом принялся глухо исступлённо хохотать, утыкаясь куда-то мне в шею почему-то влажным лицом. Я тоже засмеялась, а потом заплакала. Плакала и целовала без конца его солёные губы, чувствуя его рядом, в себе, замирая от восторга и бесконечной нежности, острого желания и тепла, изнутри и снаружи, подставляя под укусы шею, захлёбываясь от счастья, которого было слишком много, чтобы попытаться выразить его словами.
— Не пойду я ни в какой храм светлых богов и просить их ни о чём не буду, вот ещё, — Вартайт демонстративно закинул руки за голову и уставился в высокий белоснежный потолок с лепниной — до знакомства с ним я такие только в городском театре видела. Лежал себе, соблазнительно прекрасный и бесконечно великолепный, разве что не насвистывал. Изнеженный, роскошный, ленивый, никуда не торопящийся холёный аристократ, даже мятая, каюсь, по моей вине, белая рубашка, небрежно расстёгнутая на три пуговицы, смотрелась на нём настолько уместно, что хотелось ввести её в моду.
Поддаваться на коварную провокацию я не стала.
— Значит, пойду одна.
— Ну уж нет.
Он тут же сел на софе, на которой до этого предавался блаженному безделью. Человек бы не смог с такой стремительностью перейти от расслабленного состояния к собранному, но тот, кого я за последние два года привыкла считать мужем — не человек.
И реакция у него нечеловеческая.
Я только ресницами хлопнуть успела, а он уже оказался рядом, куснул за ухо, потёрся щекой о мою щёку, опустился передо мной на одно колено, мягко поцеловал в живот. Всё ещё плоский, но мы-то знали… Варт первый почувствовал — ровно через месяц и один день. Впрочем, я тоже сразу всё поняла — хотя ни по скорости, ни по силе с дуплишем мне никогда не сравниться, но воспринимать окружающий мир я стала куда острее, чем раньше, до близкого знакомства с профессором Мортенгейном и его бывшей мстительной гарпией-невестой, Гланией, которую я довольно долго знала как простую вольнослушательницу Виснейского Храма наук Аглану.
Несмотря ни на что, её судьба беспокоила меня.
Насколько я смогла выпытать у Вартайта, после долгих боданий лафийцев с магистратом, Глания избежала казни, но её свобода перемещения отныне была ограничена, проще говоря, она проживала теперь на некой строго охраняемой территории, покидать которую не могла ни при каких условия — и ни о замужестве, ни о полноценной свободной жизни и речи не шло. Никакого злорадства или удовлетворения я не почувствовала, только стылую жалость и безграничную печаль. Пусть мой опыт общения с разъярённой гарпией не вызывал желания его возобновлять, Аглана имела право как минимум на нормальную «человеческую» жизнь, хотя сама она явно бы возмутилась подобной формулировке. Впрочем, Варт обещал мне, что будет ходатайствовать в магистрате о смягчении приговора и необходимости продолжать разработку зелий, позволяющих редким запрещённым инорасам контролировать агрессивную вторую ипостась и быть интегрированными в общество.