— Знаешь что, не тебе выкатывать мне претензии. Это ты снова сбежал. Сначала появился, а потом пропал на две недели.
— Самой позвонить гордость не позволила, как я понимаю, даже если очень хотелось?
— Не хотелось. И вообще о тебе не думалось. Ясно?
— Определенно.
— Разрушил мои отношения и свалил! Какой молодец. Отмечал это событие?
— У меня были причины.
— Какие, блин, причины? Самому не смешно?!
— Поверь, причины были, — выдает все так же спокойно.
Моргаю и замолкаю. Не знаю, но что-то глубоко внутри подсказывает, что Арс не врет.
— Что-то случилось? — поворачиваюсь к нему корпусом.
— Так, — хмурится, глядя в лобовое стекло.
— Расскажешь?
Когда зазвонил сунутый под подушку мобильник, я спал. Весь день проторчал в больничке. Морально поддерживал маму, хотя роль эта мне абсолютно не подходит. Первые секунд тридцать пялился в потолок и слушал настойчивую трель смартфона, подбадривающего мою башку вибрациями.
Услышать в трубке Кудякова среди ночи — тот еще аттракцион, если честно.
— Майя бухая, в клубе.
— Майя?
Панкратова и алкоголь — вещи практически несовместимые.
— Я не по-русски говорю? Приезжай, забирай. Метку скину. Ну, — Вэл хохотнул, — или у тебя скоро появится конкурент.
— Ты, что ли? — психанул, рывком поднимаясь с кровати и вытягивая из шкафа худи.
— Тогда я бы тебе не звонил, плакса.
— Завались.
— Рожа у тебя, судя по всему, затянулась, раз такой смелый?
— О, за это ты еще огребешь, козел.
— С нетерпением жду, мудак.
Кудяков бросил трубку, а я к этому времени как раз влез в джинсы и взял ключи от тачки, прекрасно помня о том, что отсвечивать я не должен.
В клуб приехал минут за двадцать, нарушая скоростной режим на протяжении всего пути. Найти Майю с первого раза не вышло. Пришлось напрячь зрение, прежде чем я заметил ее с этим пи*ором. Он ее лапал. Башку снесло моментально. Сам не понял, как влез в драку, осознал уже на улице, когда меня выкинули из этой помойки. Панкратову, кстати, тоже. Еще и дождь, как назло, пошел…
Надеюсь, что меня никто не узнал и ничего из случившегося не дойдет до отца. После той ночи, когда Кудяков подрихтовал мне лицо, батю чуть удар не хватил. Он так орал…
Упираюсь ладонью в руль, сжимаю его пальцами, бросаю на Майю долгий взгляд. Она затаилась. Ждет мой рассказ?
Ждет оправданий, почему я пропал на две недели? Почему не объявился ни разу?
Она ждала, получается? Ждала….
Не понимаю, стоит ли вообще что-то сейчас говорить. Вроде как получится давление на жалость. А ее жалость мне не нужна. Никогда не была нужна.
На ум сразу приходят все наши прошлые с ней разговоры по душам. Я свою душу до конца никогда ей не раскрывал. Она бы многого не поняла — ни тогда, ни сейчас.
Отвожу глаза. Фокусируюсь на стоящей впереди нас тачке.
— Арсений…
Снова вытаскиваю сигареты и все же прикуриваю, игнорируя предыдущее Майино недовольство. С чего бы начать? Затягиваюсь, стряхиваю пепел, нервно постукивая пальцами по рулю.
— Помнишь, я рассказывал тебе про Олю?
Майя кивает. Несмотря на нашу с ней близость в прошлом, о сестре за тот год я говорил от силы раза три и всегда поверхностно. Не хотелось вдаваться в подробности, не хотелось распускать нюни перед девчонкой, не хотелось, чтобы в ее глазах появилась жалость.
Сейчас все иначе, конечно…
— Она пришла в себя в ту ночь, когда я уехал от тебя.
— Правда? Это же хорошо, — Майя улыбается.
Я ее радости не разделяю вот ни разу, и, по тому, с каким задумчивым лицом по дому слоняется отец, понимаю, что он со мной солидарен. Оля очнулась, но она больше и не Оля…
— Наверное, — жму плечами. — Она никого не узнает. Врачи говорят, что и не узнает. У нее там что-то в мозгах повреждено. Каждые пару часов все обнуляется до чистого листа.
Замечаю, как Майя поджимает губы, а ее улыбка гаснет.
— Ну и как это? Двигательный аппарат, да? Ходить ей нужно учиться заново и… — Замолкаю. — Честно, не очень хочу все это обсуждать.
— Можно как в фильме.
— Чего?
— Ну, помнишь, там заметки всякие делали, дневники, когда были проблемы с памятью… Не знаю…
— Жаль, что мы не в фильме. — Прикрываю глаза на секунду, выбрасываю окурок и завожу машину. — Щас домой тебя закину.
Вся эта тема угнетает. Сосредотачиваюсь на взгляде Майи и вижу там если не жалость, то дичайшее сожаление. Да нет, жалость.
— Все будет хорошо, вот увидишь. Она же очнулась. Это хорошо. Плохо, если бы умерла, разве нет?
— Наверное.
Отвечаю, а перед глазами мама, которая в больничке две недели уже сидит и все ждет, когда же Оля ее вспомнит. Верит, бл*дь, в это. Надеется. Слушала все, что врачи сказали, но все равно там сидит. Олька каждый раз после «обновления» ее пугается, верещит как резаная, потому что в больничке, а рядом чужая тетка по факту. Для ее мозга она чужая же…
Мама верит, что Оля вспомнит, но этого не произойдет. Шанс один на миллиард, если не больше. То, что она очнулась, уже тотальное везение, так нам сказали.
