Я, когда все это увидел, первые секунды, вот самые первые, чувствовал злость. После аварии предки от меня и Маратика отдалились. Отец ушел в работу еще больше, чем прежде, мама помешалась на Оле, это нам казалось, что она к ней не ездит даже, а на самом деле она там часто бывала по ночам, почку свою отдала, кровь вечно переливали ее…
Нам с братом было по четырнадцать, когда случилась та авария. Дома все изменилось. Все стали чужими друг другу…
Прошло восемь лет, мама до сих пор считает себя виноватой в той аварии, потому что недоглядела.
— Арс, — голос Майи отвлекает от мыслей. Мы уже выехали с парковки.
— Давай зайдем в магазин, я пить хочу.
Киваю и заворачиваю на заправку.
— Пошли.
Огибаю капот, наблюдая за тем, как Панкратова открывает дверь, упирается каблуками в асфальт, выпрямляется и тут же садится обратно в кресло. Морщит нос, трет лицо ладонями и качает головой.
— Это какой-то кошмар, — бормочет. — Меня тошнит.
— Сиди здесь. Сам схожу.
На кассе беру воду и сразу же отдаю ее Майе, вернувшись к тачке, заблаговременно свернув крышку.
— Спасибо. — Делает несколько жадных глотков. — И за то, что приехал, тоже спасибо, — Отталкивается от сиденья и все-таки выпрямляется. Нужно было позвонить, — шепчет, цепляясь за мои плечи. — Нужно было позвонить…
— Че за праздник хоть? — спрашиваю, приобнимая ее за талию.
— Просто посидели с Леркой. Выпили вина… Чуть-чуть, — издает смешок.
— Заметно, что чуть-чуть. Тебя батя под домашний арест-то не посадит? — намеренно провоцирую.
— Очень смешно. Я уже давно взрослая и самостоятельная! — выдает, вытянув указательный палец. — Так что не надо тут, Сенечка.
— Супер. Все по-взрослому, то есть? — опускаю ладонь ей на задницу.
— Эй! Руки прочь.
— Че эт?
— То это. Ты меня домой вез.
— Мы за водичкой просто съездили.
— Вез, вез и не довез, получается, да?
— Садись уже.
Панкратова забирается обратно в машину. Сажусь за руль, закатываю рукава худи до локтей, выкручиваю руль и разворачиваю тачку в сторону своей квартиры.
— Буква «М»? — Майя тычет пальцем мне в руку. Чуть ниже локтя.
Эта выбитая «М» — максимально тупая история. Я набил ее, как только уехал в Штаты. Нашел в рюкзаке листок, Панкратова на нем от руки написала: «Люблю. М». Оттуда я эту «М» и взял. М — Майя. Потом добил полоску, которая эту букву перечеркивала. Через год свел все на фиг, а еще через год набил заново на том же месте… Просто буква. Ее почерком.
— Что значит? Неужели Майя? — прищуривается, продолжая водить пальцем по моей коже, вызывая тем самым мурашки. — Стоп, это же мой почерк. Нет? Откуда?
Молчу. Клинит немного. Вот эти сраные мурашки, которые только от нее.
Меня так бесит, когда меня трогают. Особенно незнакомые. Ну и естественно, я терпеть не могу миссионерскую позу и вообще все, в которых приходится много соприкасаться друг с другом телами. Догги-стайл и минет — самое лучшее, что придумало человечество, блин.
С Майей немного иначе все было. Ее мне, наоборот, хотелось и хочется лапать, кайфовать, когда она сама до меня дотрагивается. Это всегда буря эмоций. Хороших эмоций.
— Серьезно, я? — не унимается. — Признайся, Сенечка.
Заезжаю на паркинг. Бросаю на Майю недолгий взгляд, она как раз откидывает влажные после дождя волосы за спину.
— Пошли домой.
— К тебе домой. Это важно. Мой дом не здесь, — вздыхает, но не протестует. Если честно, у нее такой взгляд уже, будто она вот-вот уснет.
Поднимаемся на лифте в тишине. Стоим друг напротив друга. Майя переступает с ноги на ногу, чуть подгибает колени, несколько раз поправляет волосы.
— Из лифта направо, — сообщаю, как только открывается кабинка.
Отпираю дверь, пропускаю Майю внутрь и зажигаю свет.
— Поцелуемся? — упираюсь затылком в стену, наблюдая за Панкратовой. Взгляд преимущественно болтается на уровне ее ног и задницы.
— Облезешь, Сенечка.
— Как знакомо, — отталкиваюсь от стены. Прижимаюсь к Майе, обнимаю за талию, замыкая ладонь в замок на ее животе. Вдыхаю запах волос. Духи, дождь, лак.
— Я не буду с тобой спать. Даже не надейся, — проговаривает максимально четко, избавляясь от туфель.
— Надежду ты отобрать у меня не сможешь, — улыбаюсь, касаясь губами ее шеи.
Майя тут же вздрагивает, напрягается вся. Отпускаю. Разжимаю руки и делаю шаг назад. После всей той хрени в кабинете самому долгое время было паршиво.
— Хочешь, я отберу у тебя сердце? — шепчет, развернувшись ко мне лицом.
— Уже отобрала.
Майя прищуривается, но улыбается. Кивает каким-то своим мыслям и топает в сторону гостиной.
— Налей, пожалуйста, чай, горячий, — просит, усаживаясь на кресло.
— Без проблем.
Ухожу на кухню. Включаю чайник, достаю кружку. Думаю о том, что было бы, не позвони мне Вэл сегодня? Ничего хорошего, наверное. От этих мыслей мутит.
Может, Майя права была и Кудяков действительно изменился? Я же изменился, наверное…
