Целую жену в щеку и выхожу из спальни через гардероб. Одеваюсь и сообщаю охране по рации, что через десять минут выезжаем в город.
— Пап, — слышу за спиной зевающую Машу. — А ты куда?
— По делам. Ты чего тут бродишь в темноте? — зажигаю на кухне верхний свет, и Машка морщится.
— Водички попить встала.
Бросаю взгляд на приоткрытую дверь в домашний кинотеатр.
Водички, как же…
— Топай спать. Водичка.
— А можно я с тобой поеду? — вытягивает руки вверх, привставая на носочки. — Не хочу больше спать.
— Нельзя, — убираю телефон в карман куртки.
— А почему? Ты же знаешь, что, когда я вырасту, буду, как ты, сидеть в офисе и всеми командовать.
Улыбаюсь. Если Мир у нас творческий до мозга костей, то Машка — продуманка с мозгами бизнес-леди. Не удивлюсь, если все будет так, как она говорит.
Маша топает за мной по пятам. Еще немного, и вышмыгнет на улицу.
— Ты же на работу? Я люблю ездить к тебе в офис.
— Машуль, я не в офис.
— На объект? Там мне тоже нравится. Сапоги только надену сейчас.
— Машунь, спать топай. Мама узнает, что ты тут бродишь по ночам, будет ругаться.
— А мы ей не скажем, — шепчет, а у самой глаза хитрющие.
— Спать, — треплю Машкины волосы и подталкиваю в направлении лестницы.
— Ясно все, — громко цокает языком. — Рокер опять куда-то вляпался, балда, — зевает, прикрывая рот ладошкой. — Когда будете его отчитывать, меня разбудите, хочу на это посмотреть, — хихикает и, сорвавшись с места, бежит к лестнице.
Гашу свет. Выхожу через кухню. Машина уже меня ждет.
— Мирон, — комментирует водитель с улыбкой, когда выезжаем на проспект. Мы уже почти в сердце столицы.
Поворачиваю голову. Действительно он. Хотя неудивительно, конечно. Лицо Мирона на каждом пятом билборде в городе. Афиши, реклама, треки на радио и в хит-парадах. Он гордится, что все это у него появилось без моей помощи. Я тоже горжусь. Мирон — молодец, хотя разве мой сын может быть для меня каким-то другим?!
Музыкалка, в которую его все детство таскала Майя, как только выяснилось, что у него идеальный слух, пошла на пользу. А началось все это два года назад. Мир с друзьями выложили пару своих песен в интернет, и понеслось — стадионы, фанатки, популярность, и вишенка на торте — безответственность.
Ему девятнадцать, а его вовсю закрутила самая настоящая взрослая жизнь с контрактами, перелетами, гастролями и вполне себе приличными бабками.
К счастью, звездная болезнь нас пока не зацепила.
— Ты охренел? — отвешиваю подзатыльник сразу, как только этот гаденыш садится в тачку.
Выглядит паршиво. Воняет. Куртка разорвана. Под глазом вот-вот проявится синяк.
В отделение за ним я не ходил. Мог бы вообще сюда не приезжать, но очень хотелось посмотреть ему в глаза сразу, пока он не придумал для себя тысячу оправданий.
— Э, больно, вообще-то! — фырчит, приподнимая воротник кожаной куртки.
— Какого хрена, Мирон, мне звонят в пять утра и сообщают, что ты в обезьяннике?
— Так вышло, — жмет плечами и зевает в кулак.
В этот момент вспоминаю себя в его возрасте и сочувствую своему отцу. Хочется почему-то встать в позу и сказать, что у меня были причины злиться на родителей, потому что им всегда было некогда. Меня и брата для них могло не существовать месяцами.
У Мирона внимания всегда было в достатке, и не только внимания, его сгубила излишняя залюбленность, и поэтому иногда он не видит берегов. Извиняется потом. Сам. Всегда. Но в моменте, конечно, накуролесить может знатно.
— Я, кстати, съезжаю. Окончательно.
— В свой блядушник? — спрашиваю, касаясь ладонью кресла водителя, и тот заводит машину.
— Ой, не начинай. Кстати, освободи следующие выходные. Будешь мне нужен.
Вопросительно приподнимаю бровь, и сын продолжает:
— Нас номинировали. Зовут на телик. Может, заберем какую-нибудь тарелку, так что вам с мамой тоже желательно там быть. Машку только бабушке отдайте, — ухмыляется.
— Сам ей это скажешь. Если останешься после этого жив, отвезем, — улыбаюсь.
Мир смеется, а потом задумчиво кивает.
— Прости, пап. Реально случайно вышло. Мы отыграли в клубе, забурились в бар. Пока на улице курили, к Лехиной Юльке какие-то обрыганы приставать начали. Драка. Менты. Обезьянник, — разводит руками.
— Понятно. Вам с таким раскладом дома надо сидеть.
— Мы два месяца в туре были, — бесится, потому что я его сейчас якобы не понимаю. — Вчера поставили точку. Имеем право отдохнуть! — складывает руки на груди и отворачивается.
— Не дуйся. А пацаны твои где? Мне сказали, в каталажку тебя одного засунули.
Мирон ухмыляется. Поворачивает голову, смотрит мне в глаза.
— Ну ты же меня вытащил, — смотрит на часы, — через шесть часов. А за пацанов ты бы, возможно, впрягаться не стал, и им бы пришлось сидеть пятнадцать суток. А этого допустить нельзя! Говорю же, у нас премия через неделю, поэтому я взял всю вину на себя.
— Прекрасно. Вот маме все это и расскажешь.
— Мы че, домой едем? Я думал, ты меня на квартиру закинешь.
— Обойдешься. Позоришься, так позорься до конца.
— Мама будет переживать.
— Мама переживет. Не маленькая. А тебе будет стыдно.
— Эта твоя метода давно не работает, — отворачивается.
