Может, зря он все-таки машину ему подарил? Но мальчик так просил… Давид успокаивал себя тем, что в большинстве цивилизованных стран эпилепсия не считается абсолютно непреодолимым препятствием для получения водительских прав – здесь, в Москве за медицинскую справку, конечно, пришлось заплатить, а где-нибудь в США и проблем бы не возникло. Если в большинстве стран законодательство позволяет, так почему бы и нет? В конце концов, перед приступами у Рустама всегда «предвестники» бывают, вполне можно успеть съехать на обочину и переждать. Да и приступов уже года четыре не было, эти современные препараты воистину чудеса творят, что бы там Нино ни говорила про какую-то мистическую «судьбу». Но на сердце все равно было неспокойно. Даже самолетные турбины гудели, вопреки обыкновению, не усыпляюще, а как-то тревожно.
Заснуть он смог только дома. И с утра, вместо того чтобы торопиться в клинику, позволил себе поспать еще немного. Поцеловал сына, который собирался отвезти Нино в какой-то торговый центр – а может, еще куда, Давид, по правде говоря, не слушал, что ему говорили, – и рухнул в смятые простыни, в сон, в забытье.
Через час с четвертью подскочил, словно из мягкого, дорогого, анатомического матраса вылезла вдруг – прямо в бок – совершенно немыслимая в таком изделии иголка или столь же немыслимая пружина. Пощупал – ни иголки, ни пружины. И чего, спрашивается, вскочил?
Заснуть, однако, так и не удалось. Давид вставал, пил воду, опять ложился, крутился с боку на бок на прекрасном, очень удобном матрасе – но сон так и не вернулся.
А еще через полчаса позвонили…
Рустама скрутило на шоссе, сведенная судорогой нога вдавила педаль газа до упора, Нино попыталась вывернуть руль… машина снесла отбойник и, несколько раз перевернувшись, впечаталась в придорожную бетонную опору. И Нино, и Рустам погибли на месте – в тот самый момент, когда он так внезапно проснулся.
После катастрофы Давид превратился практически в затворника: дом, клиника, дом, клиника. Никаких женщин. Подпускал он к себе только Юлю. Она приезжала обычно под выходные, с очередной контрольной, как она выражалась, в зубах, смешно хмурила тонкие брови – ну что делать, опять ничего не выходит! Зачем только пошла в эту финансовую академию, чувствую себя полной идиоткой! Давид поил сердитую Юлю чаем, растолковывал неподдающуюся цифирь – почему-то его объяснения доходили до нее гораздо лучше, чем учебники, – хвалил за понятливость.
Оттаивал.
Временами Юля привозила сокурсников и просто приятелей, которых называла «кандидатами»: Володю, Григория, Тимура, Славу… Глядела выжидательно: ну как, дядя Давид? Он только головой качал – ни один из «кандидатов» ему не нравился – и чувствовал себя… отцом. Вот ведь странность какая.
Но и оттаяв, Давид так и не смог переступить поставленный самому себе барьер: никаких женщин. Даже когда Лера вернулась из Германии. Даже тогда. Казалось, если он сделает шаг в эту сторону, если нарушит свою добровольную аскезу, Рустам – где-то там, в своих недосягаемых небесных эмпиреях – не простит предательства.
Лера, весело впрягшись в привычную работу – персонал, оборудование, капризные больные, ремонт, персонал, оборудование, – казалось, приняла холодность Давида как должное. Да и какая там холодность! Работалось-то им вдвоем так, что лучше и не бывает. Правда-правда, они были отличной упряжкой! И никакая любовь тут ни при чем. Никакая любовь… В прошлом, все в прошлом, говорил себе Давид, любуясь «самым красивым в мире директором» клиники – вот такие комплименты он теперь научился отпускать!
Правда, «самый красивый в мире директор» постепенно становился самым суровым: Лера сухо цедила слова, щурилась, поджимала губы, раздражалась по пустякам. Давид списывал это на возрастные женские проблемы, навидался таких пациенток в «Альфе», вздыхал – надо бы Леру к эндокринологу затащить, но как затащишь, когда чуть вопрос выходит за рабочие рамки, она сразу иголки растопыривает – и думал, думал, думал… И казалось ему, что Рустам добродушно и одобрительно улыбается откуда-то с небес: давай, мол, пап, я все равно с тобой.
Солнечный луч остро бил в угол левого глаза. Хотела ведь в день рожденья подольше поспать, сладко потягиваясь, подумала Лера. А тут, извольте радоваться – солнышко! Как будто не ноябрь за окном, а какой-нибудь июнь. Впрочем, солнышко в день рождения – это хорошо, это как первый подарок к юбилею. Лера вылезла из постели, еще раз потянулась – и насторожилась: в квартире стояла странная тишина.
– Юль! Проспала? – Лера заглянула в комнату дочери.
Пусто, тихо, на удивление прибрано, кровать аккуратно застелена. Неужели дома не ночевала? У Леры защемило сердце. Телефон безразличным механическим голосом сообщил: «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, позвоните позже». Нет, все-таки Юлька удивительно бесчувственная! Уж в день-то рождения могла бы матери нервы не трепать!
Лера тяжело опустилась на кухонный диванчик, как-то сразу почувствовав, что пятьдесят пять – это очень много. Жизнь на исходе практически.
