Попытки Максима ее расшевелить становились все менее изобретательными, менее страстными и нежными, все более формальными, все более редкими. И то сказать – сколько можно стучаться в наглухо закрытое сердце? Неделю? Месяц? Год? Лера понимала все это, даже казнила себя за неблагодарность – ведь Максим поставил ее после болезни на ноги, выходил, был все время рядом, принял девочек, заботился о них и о ней, разве что луну с неба на тарелочке не приносил, – но ничего с собой поделать она не могла. Отгорело, отболело, затянуло пеплом, только черная дыра в груди. И ничего больше. Ни-че-го.
Юля, хоть и болтала уже по-немецки не хуже коренных берлинцев, поступать укатила в Москву, в финансово-экономическую академию – и, естественно, с блеском поступила. Оставаться с Максимом в отсутствие хоть как-то оживлявшей тусклый семейный быт дочери Лере было тяжело. Смешно сказать, она радовалась, когда муж отсутствовал. А происходило это все чаще и чаще: то в гольф-клуб отправится, то на выходные уедет с приятелями на какой-нибудь швейцарский горнолыжный курорт, благо в Европе все близко.
Все близко, кроме людей, думала Лера. Люди все порознь, поодаль. По крайней мере они с Максимом – точно. Но в таком случае что она, Лера, тут делает? Так называемую личную жизнь Максим себе и без нее обеспечит. Наверняка уже и обеспечил. Вряд ли они там на своих лыжах катаются в чисто мужской компании, вокруг, разумеется, радостно клубится стайка юных длинноногих богинь, готовых украсить досуг нестарых обеспеченных мужчин. Как ни странно, Леру ни эти догадки, ни мысль о том, что догадки вполне могут оказаться реальностью, – все это ее совершенно не задевало. А раньше вроде так ревновала – и Максима, и Давида… Может, потому что любила?
Так все-таки – что же она, Лера, тут, в Берлине, делает? Зачем она здесь? Не пора ли в Москву?
Быть может, она собиралась бы еще лет десять, но добрые коллеги нашептали, что одна из пассий ее супруга ждет ребенка. Была ли то одна из медсестричек или одна из скрашивавших горнолыжный досуг «богинь», Лера не знала. Не знала даже, правда ли – то, что нашептали. Да, признаться, ее это и не интересовало, ей было, страшно подумать, безразлично.
А вот будущее незнакомой юной женщины (если нашептанное – правда) почему-то было Лере небезразлично. Слишком хорошо она помнила, что такое – быть матерью-одиночкой. Да, Берлин двадцать первого века – не Москва лихих девяностых, но все же, все же, все же. Настояв на разводе (впрочем, Максим не слишком сопротивлялся), Лера улетела в Москву.
В окошко машины постучали. Неужели полиция так быстро приехала, или опять этот хам из «Опеля» желает отношения повыяснять? – раздраженно подумала Лера.
Но за стеклом маячил Давид.
– Ну ты даешь! – Он почему-то улыбался, хотя вроде бы ничего веселого не происходило. – Давай пересаживайся! – скомандовал он, открывая водительскую дверь.
Лера переползла на пассажирское место, Давид уселся за руль:
– Нет смысла полицию ждать, они сто лет ехать будут.
– А страховая? – Лера нахмурилась, хотя стоять дожидаться не хотелось совершенно – ни полицию, ни представителей страховой, ни кого бы то ни было вообще.
– Да ладно, – отмахнулся Давид. – Там у тебя фара разбита и бампер чуть-чуть помят, не о чем говорить. Поехали, в общем.
– А этого, злющего, из «Опеля», так и оставим? – Лера не возражала, скорее, уточняла. – Он и номера, наверное, записал…
– Лерочка, солнышко! – Давид продолжал улыбаться, аккуратно выруливая с места и вливаясь в поток рванувшихся на зеленый машин. – Может, и записал, тебе-то что? Сама подумай: виноват он, это все окрестные камеры слежения записали, так что он будет рад до небес, что мы уехали.
Слова Давида дарили привычное спокойствие. Лера осторожно коснулась легко лежащих на руле смуглых пальцев:
– Какое счастье, что в моей жизни есть ты!
Пытаясь – изо всех сил пытаясь – забыть Леру, Давид, как перчатки, перебирал окружавших его молоденьких секретарш, медсестричек, санитарок, официанток из буфета клиники – всех подряд. Чтобы не путаться в именах, звал всех «лапочками» и «птичками».
Некоторых «птичек» даже брал с собой в поездки – на симпозиумы, выставки, конференции. Как когда-то Леру. Но это все были, разумеется, суррогаты, столь же способные заменить оригинал, сколь пластмассовое яблоко в витрине способно заменить сочность и хруст настоящего яблока. Даже Нино – все-таки чутье у нее было поистине звериное – это понимала. Знавшая, разумеется, о «шалостях» мужа (да он не особо и скрывался, не то что в Лерины времена), она молчала и тихо улыбалась. Семья была в безопасности, а все прочее – такие пустяки, знаете ли.
Этот симпозиум выдался не столько информативным, сколько нудным, поэтому Давид прилетел из Греции изрядно уставшим. К тому же в самолете, вместо того чтобы спать, он в очередной раз перебирал события последних месяцев. Точнее, одно событие, совершеннолетие Рустама.
