Телом, что вожделело её, наслаждалось, сплетаясь с ней в экстазе и содрогалось в благословенных судорогах. Руками, что раздевали, прикасались, возбуждали, гладили, доставляли удовольствие. Губами, что ласкали её бледные соски, а потом опускались ниже, ниже, ниже, облизывали, раздвигали, дразнили. И членом, что пару часов назад был внутри Веры, но когда-то был внутри этой бледной девочки, с наслаждением извергал в неё семя, а теперь был увековечен в её скульптурах.
Можешь гордиться собой, Марк! Ни одному члену ещё не посвящали целые оды в камне. Ни один не был так воспет. Прославлен. Благословлён. И расцитирован.
И всё это Вере цинично демонстрировали и рассказывали.
Вера села на краешек кровати, чувствуя, что ноги её не держат.
— Зачем? — спросила она. — Зачем, Файлин?
— Что ты чувствуешь сейчас?
— Чёрта с два ты услышишь это от меня, — покачала Вера головой.
Чёрта с два эта пиявка, что словно присосалась и жадно впитывала её эмоции, чувства и откровения ещё услышит хоть слово. Нет, её боль останется только с ней.
— Я и так знаю, — повернулась Файлин на Верин голос. — Гнев. Ревность. Горечь. Возможно, ненависть. Хотя нет, для ненависти я слишком слаба. Слишком ничтожна. Жалкая, больная, немощная, — она улыбнулась. — Таких ненавидеть трудно. А вот тебя ненавидеть легко. Ты умная, сильная, красивая. Гордая. И у тебя есть всё. Его любовь. Его преданность. Его сын. А я… я даже этого не смогла. Не смогла выносить даже его ребёнка.
— Ты была беременна? — Вера прикусила изнутри щеку.
А она думала больнее уже не будет. Как же она ошиблась.
— Была. Когда обгорела. Где-то там в Конго, занимаясь любовью на грязных продавленных матрасах, мы зачали в моём теле жизнь, — едва шептала она, но Вера отчётливо слышала каждое слово. — Но я смогла спасти только одного из них. Мне надо было сделать как говорил Марк, — явно намеренно Файлин назвала своего Гришу Марком, чтобы Вера увидела картинку ярко как никогда и уже не сомневалась. — Надо было его отпустить и спасаться самой. Спасать нашего малыша. Тогда у меня было бы больше, чем у тебя. У меня было бы всё, а у тебя ничего. Но я не смогла, хотя думала, что он уже умер: от ран, от потери крови, но всё равно не смогла разжать руки. И теперь всё есть у тебя.
По её щекам текли слёзы. Первый раз Вера видела, что Файлин плачет.
И, кажется, первый раз она говорила всю правду.
— Поэтому я больше не хотела его видеть и сказала меня не искать. Я знала, что он всё равно вернётся к тебе. Раньше или позже, это бы всё равно случилось. Он так тосковал по тебе. Звал во сне, в бреду. И всегда любил. Тебя одну. Белка, — усмехнулась она. — Но я думала, что у меня будет то, о чём он никогда не узнает. Это будет меня утешать. Его малыш. Вся моя нерастраченная любовь, что не пригодилась его отцу, досталась бы ему. Но… я не смогла. Моё слабое тело было слишком изранено, чтобы выносить ребёнка, — с трудом договорила она и замолчала.
Её бледный лоб покрылся испариной. Частое дыхание вздымало грудь, но казалось, терзало — Файлин едва с ним справлялась. Едва дышала. Едва держалась. Ни на что другое у неё больше не осталось сил. И брать их ей было неоткуда.
— Мне жаль, — сглотнула Вера комок в горле, глядя на её истерзанное огнём и болезнью тело. По её щекам тоже текли слёзы. Она вытерла их рукой. — Мне правда жаль, Файлин. Я никогда тебя не знала. И, наверное, предпочла бы не знать. Но мне понятны твои чувства. Твоя боль. Твоя тоска. Твоя ненависть. И твоё желание познакомиться со мной. Пусть даже так, — она вздохнула. — Жаль, что любят не тех, кто лучше. Потому что ты лучше меня. Жаль, что он не вернулся к тебе. Потому что я без него справилась, а ты нет. Жаль, что это говорю тебе я, а не ты мне, — взяла её Вера за руку. И сжала ледяные пальцы. — Но уверена, окажись ты на моём месте, ты сказала бы мне то же самое, — она набрала воздуха в грудь. — Я не считаю себя ни в чём перед тобой виноватой. Но я прощаю тебе твою ненависть и обещаю: всё, что ты сделала для меня, даже не желая этого — не зря. И всё, чем пожертвовала — не напрасно. Я не знаю, что будет, не знаю, что должна буду сделать, но обещаю сделать всё, что в моих силах, чтобы он был счастлив. Всё, что смогу, потому что не отрекаются, любя. А я люблю его. Слишком давно и слишком сильно. Его одного. Всегда. Спасибо, Файлин. За всё. Прости, но мне надо идти и всё же доделать чёртову комнату, даже если она никому никогда не была нужна.
Вера хотела встать, но Файлин не отпустила. Сжала её руку.
— Просто живи, — прошептала она. — Живи. Это всё, что ты должна для него сделать. Даже когда невыносимо захочется умереть, как мне — живи.
Файлин вздохнула, слепо глядя перед собой. Её пальцы выскользнули из Вериной руки.
— Ваан, — кивнула Вера женщине, стоящей в дверях.
— Мама, пусть он придёт, — чуть слышно сказала Файлин. — Я хочу попрощаться.
— Он здесь, Сверчок, — так же тихо ответила Ваан.
— Это хорошо, — кивнула Файлин. — Хорошо. До завтра меня не хватит.
Вера вышла.
