– Потому что вы грозились! – громким шепотом перебил Толмачев.
– Да-да, именно вы грозились отомстить Зое… – спокойно сказал Карев. – Помните?
– Господи, только этого еще мне не хватало! – простонал Суземов, с ужасом поглядывая на кухню, – он явно боялся, что жена услышит их разговор.
Безжалостно-громко Карев переспросил:
– Так что – помните?
– Потише, я вас умоляю, – пролепетал Суземов. – Помню! Конечно помню. Но ведь сколько лет прошло… это же детские глупости.
Он жалобно смотрел на сыщиков, ища сочувствия. Те молчали, и Суземов, прижав пухлые руки к груди, сказал искренне:
– Я… Я потом сам над собою смеялся! – Он помолчал, собираясь с мыслями, и вдруг вспомнил: – Да я же их видел совсем недавно – Зою и… и мальчика…
Он остановился, увидев в коридоре жену. Когда она ушла в комнату, спросил быстро:
– А что с мальчиком? Его, кажется, Марат зовут?
Оперативники переглянулись, и Карев сказал:
– Мальчика мы ищем… – Вцепился жестоким взглядом в бегающие глаза Суземова, добавил веско, почти с угрозой: – И найдем…
В камере городской тюрьмы было шумно – зэки обедали. Свет падал в помещение из пробитых под самым потолком узких окон, забранных «намордниками», и был он от этого серый, тусклый, неприятный. Некоторые ели «рыбкин суп» прямо на своих нарах, другие расположились за дощатым столом в центре камеры. Посреди стола возвышался бачок с баландой, перед обедающими стояли алюминиевые миски, захватанные эмалированные кружки с чаем, всюду валялись объедки рыбы, хлебные крошки, искромсанные куски лука.
«Пахан», пожилой вор с широченными плечами и лбом мыслителя, в застиранной майке-сетке, из-под которой виднелась живописная татуировка, ел неторопливо, сосредоточенно. Лишь изредка бросал он косые взгляды на балагурящих молодых сокамерников.
Один из них, Шкет, маленький, тщедушный, быстрый, рассказывал:
– …Встает Сявка, и держит речь. Мы, говорит, граждане судьи, люди темные, законов не знаем – чего можно украсть, чего нельзя!
Дружный гогот покрыл его слова. Шкет продолжал:
– А судья, очкарик, на полном сурьезе объясняет: ничего, говорит, граждане воры, красть нельзя!..
Пахан слегка ощерился – это означало у него улыбку.
Сидевший рядом с ним молодой уголовник, губастый, с крупными, как булыжник, зубами, вел свое:
– …Допустим, так – воруем: и деньги, и шмотки, радио там, хрусталь… Хошь церкву стырь – ништяк. Но чтоб пацана свести, да его же голову выменивать – не-е, про такое я на пересылках не слыхал! – И он с сердцем хрястнул обглоданный рыбий хребет на цементный пол, отмытый до тусклого блеска.
– Ладно слюни-то пускать, – сипло сказал с нар рябой парень с низким гладким лбом и колючими глазами, сидевший за убийство. – Какая разница, шмотки взять или щенка в залог?
– Ух ты, «слю-уни»! – обиделся губастый. – А ты бы сам стал?..
– При чем здесь я… – недовольно сказал парень.
– То-то и оно… Хмырь болотный! – Неожиданно вмешался Пахан, и остальные замолчали, прислушиваясь к его неприятному скрипучему голосу. – Нету в блатном законе такой подлянки! Пролезло – возьми вещь, рыжевье, бабки возьми[3]… А в душу лезть – это… у-у, с-сука…
Задохнувшись от недостатка слов, он смачно плюнул.
Рябой убийца досадливо махнул рукой и отвернулся к стене. В камере ненадолго наступила тишина, слышались лишь за окнами отдаленные сигналы автомобилей. Худой темнолицый арестант с торчащими, как у собаки, ушами, молча хлебавший свою баланду, сказал вдруг:
– Слышь, Пахан, а я ведь этого Шерстобитова… про которого Папа Карло говорил… я его знаю. Я у него в партии, в тайге, работал…
– Ну? – Пахан поднял на него глаза.
– Правильный мужик. Справедливый. Ты ведь знаешь такого – Кольку Лопатника?
– Ну?
– Срок ему ломился, одеяла казенные по пьянке на село сволок. Так его Сергей прикрыл, не дал пропасть. Я к тому, что хмыри эти точно рассчитали, с его паца-ном-то.
Пахан зевнул, спросил недовольно:
– В смысле?..
– Умный пацан, хороший. Сергей ему письма все писал, чуть не каждый день. А жена у него, люди говорили, начальница, стерва. Вот из своих кто-то и навел…
Пахан кивнул. Шкет, подсевший на разговор поближе, сказал, ухмыляясь:
– Выпустили бы нас отсюдова, мы бы эту падлу, дешевый его рот, в два счета нашли! И Папе Карле в лучшем виде представили…
– А то! – согласился темнолицый. – Ишь, додумался…
Сидевший за столом напротив них карманник Шарабан, по-детски пухлогубый, с симпатичными ямочками на щеках, сказал вдруг:
– Я с одним сидел с таким… какой «додумался»…
Блеклые заросшие лица с интересом обратились к нему. Даже жилистый хрыч, сидевший по-турецки на «вертолете» у самой двери камеры, рядом с парашей, и не принимавший доселе участия в разговоре, поднялся и подошел к столу. А Шарабан продолжал:
– За фальшу он чалился – сбывал липовые червонцы. Его тогда менты долго мотали – кто, мол, их «рисовал». Он не в сознанке. Нашел в трамвае – и все! Не сдал, короче, подельника…
– Молоток! – одобрительно заметил Шкет.
