Тем временем Плужников разговаривал в подсобке ресторанной кухни с молодой чернобровой поварихой. Женщина беспокойно посматривала в распахнутую дверь цеха на плиту, где скворча жарились на противне пирожки.
– Будто про мэнэ прыдумано… – нараспев жаловалась женщина, и глаза ее полнились слезами. – У дивках плакала, замужем – голосила… И пыв, и быв, и гуляв…
– У вас семья-то какая? – участливо спросил Игорь.
Женщина вытерла краем косынки глаза, сказала со вздохом:
– Трое: вин, дочка та я.
– А как он к дочке относится?
– Колы трэзвый – любыть, – сказала она неуверенно и вдруг всполошилась: – Ой, божечки, пыроги горять!
Она бросилась к плите. Игорь от дверей сказал сумрачно:
– Я бы и от горелого пырога не отказался, с утра не емши…
– Да боже ж мий! – обрадовалась женщина и, положив из противня несколько пирожков на тарелку, протянула Плужникову: – Йишты на здоровья!
Взяв горячий пирожок и перекидывая его с ладони на ладонь, Игорь засомневался:
– А с чем они? Жив буду?
Женщина серьезно сказала:
– Будэтэ, будэтэ… – и заулыбалась: – Воны ж с капустою!
Игорь набросился на еду. Мимо них две толстые поварихи пронесли на оструганной палке здоровенный бак с супом, распространявшим острый аромат укропа и лука. Игорь с сожалением посмотрел на последний пирожок, проглотил его и спросил:
– Значит, когда трезвый – любит?
Молодое, чуть тронутое морщинками лицо женщины омрачилось. Она опустила голову. Игорь спокойно продолжал:
– И от большой любви хотел собственную дочку продать?
Женщина тяжело вздохнула.
– Отвечайте, отвечайте, Оксана Васильевна, – потребовал Плужников, доставая из кармана сложенный вчетверо тетрадный листок. – Вы же сами заявление писали. Да не стесняйтесь вы! От нас, как от врачей, секретов нет. Сколько он хотел за нее?
Не поднимая лица, залившегося краской, женщина пробормотала:
– Висэмьсот рублив.
– А кому он хотел ее сбыть?
– Нэ знаю я… Балакав одно и тэ ж: «До хороших людэй». – Она подняла, наконец, покрасневшие глаза: – Тильки ж вы зрозумийты – сэ цэ сдуру, вин же пыв тоди страшэнно!
– А сейчас? – ухмыльнулся Игорь.
– ЛТП пройшов. Пье, алэ нэ каждый дэнь… Пысала ж пив року тому, а вы хватылыся!
– Хвати-ились… – недовольно пробурчал Плужников. – Вас много, а я один. Где он сейчас?
– Вчора в рэйс уихав. На тры дни.
Плужников покачал головой:
– Ну и ну… А пирожки у вас вкусные…
– Так я ж вам заверну на дорожку! – с готовностью сказала Оксана и бросилась к плите.
Из-за двери, добротно обитой коричневым дерматином с черными пуговицами, доносились звуки семейного скандала. Слышимость, несмотря на пуговицы, была отличная, и до сыщиков отчетливо доносился визгливый женский голос:
– Пропадаешь черт-те где! А явишься, все тебе не так! Пельмени ему надоели!..
– Перестань, Мария, – бубнил мужчина. – При детях…
– А что – дети? – возражал женский голос. – Ты о них только дома и вспоминаешь…
– Еще что скажешь?
– Скажу! Меня – будто и вовсе нет! Подай – прими – пошла вон! – заходилась женщина.
– Перестань! – крикнул мужчина.
– Не перестану! Ты и женился-то Зойке назло…
Сыщики с интересом прислушались.
– Опять ты возникаешь, Мария, – устало сказал мужчина. – Прекрати, наконец!
Голоса удалились вглубь квартиры, и Толмачев нажал кнопку звонка. Послышались быстрые легкие шаги, и дверь открыла стройная, приветливо улыбающаяся, опрятно одетая женщина в очках. Карев даже опешил немного, настолько ее облик не вязался с только что слышанной сценой. Запнувшись на мгновенье, он промямлил:
– Здравствуйте… мы хотели бы повидать Вадима Дмитриевича.
– Входите… – любезно сказала женщина.
Карев чуть не споткнулся – под ногами валялся надувной крокодил, рядом лежала наряженная кукла.
Из глубины квартиры доносились детские голоса. Женщина оттолкнула ногой деревянный грузовик, позвала ласковым голосом:
– Олечка! Кликни папу, к нему пришли…
В коридоре появился полный мужчина в синих спортивных штанах, из которых выпирало солидное брюшко. На плечах у него восседал раскрасневшийся мальчишка, из-за спины выглядывала девочка с бантиками в косичках.
Карев потянул из верхнего кармана пиджака красную книжечку:
– Мы из уголовного розыска, Вадим Дмитриевич. Хотели бы поговорить с вами.
Судя по испуганному интересу и любопытству, с которым Суземов смотрел на сыщиков, милиционеры были в этом доме впервые. Суземов медленно опустил мальчишку на пол, переспросил раздельно:
– Из уголовного? Розыска? А что случилось?
Карев перевел взгляд на женщину.
Та догадалась, скомандовала:
– Ребята, марш на кухню! – и увела их из прихожей.
Толмачев взял быка за рога:
– Вадим Дмитриевич, вы знаете, что произошло у Зои Михайловны Шерстобитовой?
Глаза у Суземова забегали, он осторожно посмотрел в сторону кухни, переспросил шепотом:
– У Зои? Что?.. Что у нее стряслось?
Толмачев сказал негромко:
– У нее похитили сына.
На лице Суземова изобразилось крайнее недоумение.
– Похитили? – повторил он. – Кто? Зачем?
Карев сказал с нажимом:
– «Зачем?» – это другой вопрос. А вот – «кто»?.. Как вы думаете – кто?!
– Я как думаю? – спросил ошеломленно Суземов. – Да я первый раз об этом слышу! Почему вы решили…
