Пожилой, очень серьезный оперативник Сорокин разговаривал на кухне коммуналки с рыжей женщиной в застиранном, но аккуратном ситцевом халатике. Отвечая на вопросы сыщика, женщина одновременно качала орущего младенца и помешивала ложкой манную кашу в кастрюльке на плите.
– …Соседка, что ли? Клавка? – Женщина сморщилась, как от лимона. – Да что о ней говорить? Шелапутная.
– Это в чем проявляется? – поинтересовался Сорокин.
Женщина сняла кастрюльку с огня и сказала осуждающе:
– Как – в чем проявляется? Молодая баба, здоровая – пьет, не работает, всю дорогу у нее шпана ошивается, уголовники.
– Даже уголовники?
– А то! – Она вылила кашу в блюдце, вытащила из тумбочки ложку. – Я вон сказала как-то, чтоб ночью не орали, малёнку не заснуть… Дак один, Костька, взял со стола финку. «Засохни, – говорит, – а то счас язык отрежу». У меня голос на месяц пропал!
– А где она сейчас?
– Где-где! Небось в очереди за вином стоит… – Рыжая пошла по коридору, толчком ноги отворила дверь: – Полюбуйтесь, как молодая женщина себя держит!
Сорокин заглянул в полутемную, неопрятную комнату. Убогая мебель была покрыта пылью, с потолка на проводе сиротливо свисала голая лампочка. Мутное окно без занавески, в углу груда бутылок, посреди объедков на столе грязная тряпка. Пусто.
– А детей она сюда не приводила? – спросил Сорокин.
– Детей? – удивилась соседка. – Еще детей ей не хватало!
Сыщик вздохнул, сокрушенно покачал головой.
Выполнять «тонкое» задание в тюрьме Возный послал Строева. Заместитель начальника тюрьмы – полный, с круглым бабьим лицом подполковник Любочкин – встретил молодого сыщика радушно.
– О-о, кого я вижу, сам уголовный розыск пожаловал! Доброго утречка, товарищ Строев!
Сыщик, улыбаясь, пожал пухлую руку подполковника:
– Доброго, доброго, Папа Карло…
На это обращение, приставшее к нему с легкой руки какого-то зубоскала-карманника, Любочкин не обижался: добрейший, неизвестно как попавший на свою суровую должность человек, он был любезен со всеми – включая и самых свирепых зэков, разговаривал с людьми мягко, ласково, и любимым его выражением были «доброе утречко» и «доброе здоровьичко».
«Ну и что, – говаривал он своим подчиненным. – Я Папа Карло, вы – мои Буратины. Вот постругаю еще маленько, может, какой толк с вас будет…»
Арестанты его не боялись, доверяли. Некоторые, освободившись, писали ему о своем житье-бытье. Вот и сейчас он держал в руках конверт.
– Что, очередной птенец оперился? – кивнул на конверт Строев.
Любочкин покачал головой:
– Это пока от птенцовой матери. Она тут на свиданке с ним была, послушай, чего пишет… – Он достал из конверта письмо, надел очки: – «Витька мой человеком становится. Поправился, ногти стрижены, уши чистые. Большое вам материнское спасибо, гражданин начальник». Понял?
– Понял, гражданин начальник, – усмехнулся Строев. – Я потому к вам и подался. Есть одно дельце деликатное, надо с арестантиками пошептаться, как вы умеете – душевно. Воззвать, так сказать, к их гражданским чувствам…
– С гражданским-то чувством у них как раз перебои, – сокрушенно сказал Любочкин.
– Ну, тогда просто к человеческим.
– А в чем дело-то?
– Вот в чем…
Вадим Суземов, неудачливый претендент на руку Зои, жил в старой части города у своей теперешней жены, имевшей домик в «частном секторе». К нему-то и направлялись сейчас оперативники Толмачев и Карев.
Осторожно выбирая для своих щегольских мокасин сухие места между стылыми лужами, Карев рассуждал:
– Не верю я, чтобы в наше время мужик на такое решился. Подумаешь – отказалась баба замуж выходить! Радоваться надо! Тем более когда это было…
– Ты с позиции вечного холостяка судишь, – рассудительно сказал щупленький Толмачев, похожий в свои тридцать лет на студента-первокурсника. – А в жизни всякое бывает. Иной существует тихо-мирно, а потом вдруг такой фортель выбросит – караул! Так что проверить нужно.
– Кто спорит, – буркнул Карев.
– Меня только смущает, что мы премся к нему вот так, сразу в лоб – колись, мужик! Ну и конспирация!
Дома по узкой улочке были спрятаны за заборами, укрыты фруктовыми деревьями и кустарниками. Разглядывая номер на покосившемся домишке под старой шиферной крышей, Карев сказал:
– Конспирация – понятие растяжимое. Прежде к соседям заглянем, вокруг побродим, поспрошаем. Тут особо спешить не надо.
– Да уж наверное, – согласился Толмачев. – Ведь Игорь Сергеевич почему рискнул? Есть, мол, данные, что Суземов этот – мужик порядочный… По всем статьям, так сказать, приличный.
– Ну, это как смотреть, – возразил Карев. – На работе говорят – вспыльчивый, самолюбивый. Такие вполне на месть способны.
– Но у Плужникова какой расчет? Суземов, что ни говори, не уголовник. Если он даже и решился выкрасть пацана – после нашего с ним разговора вряд ли станет продолжать это дело. Ну – засветился, значит надо кончать по-хорошему.
Карев поскользнулся, из-под ног его брызнула грязная снеговая каша. Стряхивая бурые капли с мокасин, он сказал угрюмо:
– Если уже не поздно.
