Вспоминал свою войну и Борька. Он хорошо знал, что где-то в Корее, на другом конце земли происходит страшное – убивают мирных людей! А ещё он был убеждён, что многих из них, как когда-то и его самого спас отец, непременно спасёт его брат – военный хирург и герой!
Евгений вернулся неожиданно летним утром пятьдесят второго, молчаливый и посуровевший, с седой головой. А ещё через неделю его пригласили в Кремль – решением Верховного Совета СССР Евгений был награждён орденом Боевого Красного Знамени. Так завершилась вторая в его жизни война.
Борис оканчивал третий курс, как вдруг пришла телеграмма из дома. В ней Елизавета Матвеевна приглашала его на телефонные переговоры.
– Боря, сынок, Пётр Митрофанович серьёзно болен, – сказала она каким-то изменившимся, незнакомым голосом. – Он сейчас в своём госпитале. Поторопись!
– Что случилось, мама? – напрягся Борис, чувствуя, как звонко стучит сердце.
– Поторопись! – тихо повторила Елизавета Матвеевна, и на другом конце провода раздались прерывистые гудки.
Прямо с переговорного пункта Борис метнулся к начальству и уже вечером ехал в поезде, идущем в Липецк.
Пётр Митрофанович лежал в отдельной палате военного госпиталя, которым ещё недавно руководил. Глядя в распахнутое окно, выходившее в тенистый двор, и слушая лёгкий шелест листвы, полковник вспоминал свою жизнь.
«Как странно, – размышлял старый доктор, – вот и жизнь прошла, а я, кроме войны и бесконечной изнурительной работы, почти ничего не помню! А сколько незавершённых дел?!» Впрочем, ему давно уже надо было передать их своим более молодым заместителям!
Потом его мысли перенеслись обратно на фронт. Он вдруг вспомнил жестокие бои конца войны и гибель командующего у прусского города Мельзак, отошедшего после войны к Польше.
«Как несправедливо – не дожить до победы каких-то трёх месяцев! Эх, Ваня, Ваня!» – по-отечески через годы и расстояния пожурил Черняховского, будто своего сына, старый доктор.
Пётр Митрофанович сам, как истинный профессионал, первым поставил себе неутешительный диагноз – рак поджелудочной железы. Боролся, но был не в силах уже победить недуг. А когда понял, что жить осталось недолго, решил открыться своим близким. Тем более что болезнь прогрессировала, и скрывать происходящее дальше уже было невозможно. Вот тогда и полетели сыновьям тревожные телеграммы.
Привлекая всеобщее внимание мерно гулявших по тенистым аллеям выздоравливающих и их посетителей, Борис быстрым шагом, почти бегом, нёсся по территории госпиталя. В руках он сжимал портфель и кулёк с яблоками, которые купил, подчиняясь известному принципу: к больному – не с пустыми руками. Хотя и прекрасно понимал, что вряд ли отец уже сможет их есть.
Молниеносно отсчитав лестничные пролёты старого здания, задыхаясь от бега, парень ворвался в палату.
– Батя! – бросился он к отцу.
Полковник открыл глаза и, узнав сына, слабо и как-то виновато улыбнулся ему самым краем побелевших губ.
– Ну, слава богу! Я уж думал, что так и умру, не дождавшись от тебя этого слова, – еле слышно сказал он.
– Батя, прости! – гладил ослабевшую руку отца Борис, и непрошеные обильные слёзы душили его, не давая вздохнуть полной грудью.
Через день из Хабаровска прилетел Евгений, и вся семья собралась в больничной палате у постели доктора.
Увидев обоих сыновей рядом, Пётр Митрофанович попросил их приблизиться и, с трудом выговаривая каждое слово, сказал:
– Я хочу, чтобы вы знали – я умираю счастливым человеком. В своей жизни я повидал много смертей, но не видел смерти своих детей! Не бросайте мать и любите друг друга!
После похорон отца, на которые пришли сотни людей, знавших и любивших старого доктора, Евгений забрал Елизавету Матвеевну с собой в Хабаровск, где жили он сам и его семья. А Борис вернулся в Ленинград доучиваться в академии.
Смерть Петра Митрофановича разделила жизнь молодого человека на «до» и «после». Оказалось вдруг, что он на самом деле был сильно привязан к своему «бате», и теперь он страдал оттого, что, как ему казалось, при жизни отца он так и не открыл ему в полной мере своего сердца. Не показал, как сильно любит и уважает его!
Борис впал в состояние, близкое к тоске. Несколько месяцев прошли как в тумане. В памяти вдруг всплыло всё: страхи минувшей войны, первая встреча с Петром Митрофановичем, чай с сахаром и вкуснейшими в мире корочками ржаного хлеба в пропахшей лекарствами землянке. Как наступал фронт. Убитые и раненые. Холод и голод. Первая встреча с союзниками. Белые флаги в окнах поверженного Берлина и длинная молчаливая очередь из немецких стариков и женщин за кашей к походной кухне. Как заболел в поезде при возвращении домой, в Россию, и лежал в жару на нижней полке трясущегося вагона, а усталый профессор сидел у него в ногах, то засыпая на ходу, то пробуждаясь, и щупал его пульс. Всё-всё…
