— Я не дам тебе уйти, — тихо сказала ему Алиса. — Слышишь? Раз мы нашли друг друга, то не должны терять. Мы больше… не должны терять.
— Нас никто не спрашивает.
Она подняла на него ясные глаза.
— Это несправедливо.
— Хороший конец — всего лишь недостаток информации, — с усмешкой ответил Люк. Затем отстранился и аккуратно поправил ее растрепавшиеся волосы. — В итоге все равно все умрут. Просто никто об этом не пишет в сказках.
— Тогда ваш сказочник — дерьмо.
— Убьем сказочника?
— И останемся только вдвоем.
Их улыбки словно стали единым целым.
Странные шутки и бесшумные объятия были тем немногим, из чего они творили эти моменты редкой близости.
Постепенно уголки губ Алисы плавно опали вниз. Люку хотелось поцеловать ее снова, до легкой боли, и прошептать:
Но она уже начала это. Как всегда.
— Иначе это было жестоко и бессмысленно. Вообще все.
— Жизнь и есть жестокая и бессмысленная штука, — вздохнул Люк, но неожиданно развеселился: — Подумай, например, про самку богомола, как она сжирает своего партнера… Это же биологический сексизм!
— Я же сказала, что разберусь.
Иногда ее голос звучал очень жестко. Люк нехотя отпустил Алису, и ее руки тоже соскользнули с его плеч, как поникшие крылья.
— Мне пора ехать. Не знаю, когда буду.
— Увидимся когда-нибудь в этом доме.
Алиса снова осталась наедине с зеркалами.
Четыре — не мистическое число. То ли дело три. Земля — третья планета от Солнца. Отец, Сын и Святой Дух. Три поросенка, в конце концов. Тем не менее, если Сен-Симон не наврал Люку, четыре даст портал в зазеркалье, королевство мертвых душ. Но как открыть эту дверь? Кто стоит за ней? Выйдут ли они все наружу?
Алиса в очередной раз разглядывала резьбу на рамах. Над фигурами висели солнце и луна, слившиеся в один круг. Похоже, этот символ и есть намек на последнее зеркало, которое как раз было круглой формы. Просто они всегда рассматривали рисунок в качестве декорации.
Она попробовала расставить их согласно узору на раме: три зеркала в ряд перед главным. Это ничего не дало, но навело на мысль. Она начала тестировать всевозможные комбинации. Направляла зеркала друг на друга, выстраивала их в разном порядке. После получаса безуспешных передвижений оставалось только вздохнуть и присесть на пол.
От пыли хотелось чихать. Мельком Алиса проверила телефон и увидела, что сегодня пятница.
День визита к Якобу.
С тех пор как она поселилась у Люка, прошло почти два месяца. Якоб растворился сам. Перестал приходить во снах, звать во тьме пустых улиц, мельтешить на станциях метро… Алиса словно оторвала себя от него, и это ощущалось как выздоровление после затяжной болезни.
Но привычки воскресают в когда-то заданных циклах и тянут к старым координатам. Уже во второй раз за день она вспоминала о нем, и изнутри слабо жег притупившийся стыд.
Внезапно глаз уловил странное движение где-то сбоку. Алиса обернулась, и в следующий миг на нее словно обрушились крыша, небо и все, что было за ними. В зеркале больше не отражалась комната, как и она сама. Разливалась глубокая тьма, в которой постепенно проступал…
Якоб.
Вернувшийся в свой день и час. Незваный гость, стучащий в закрытые двери. Наконец он закончил свой безумный бег.
На нем была та же огромная нелепая кожанка, настолько потертая, что он мог сойти за бездомного. Бледное лицо, слегка подрагивающий подбородок, в отсвечивающих неоном глазах — сосущая пустота. Якоб казался измученным и одиноким еще сильнее, чем при жизни. Он смотрел с отстраненным лицом, словно изучая даже не ее, а толщину стекла.
Она огляделась и поняла, что главное зеркало направлено прямо в то, где он возник, а между ними случайно оказалось маленькое зеркало-переходник Галонске, связывающее все вместе. Появился мост, по которому можно идти и живым, и мертвым. Якоб пришел, стоило ей только подумать о нем. Ключом же, отпирающим все четыре двери, стала она сама, а не верная комбинация.
Алиса подавила первую волну ужаса и несмело прижала пальцы к поверхности зеркала — последней преграде между ними. Якоб равнодушно повторил движение вслед за ней: пальцы к пальцам…
— Прости. Прости меня, — севшим голосом вымолвила она.
Эти слова крутились на кончике языка, в круговороте мыслей, в изнуряющих снах… И вот они сказаны.
А облегчения нет.
Его взгляд не менялся, и в нем читалась уже знакомая фраза:
— Я знаю, — эхом отозвалась она.
Он отрицательно покачал головой.
— Нам нужно это закончить, — с трудом заставила она себя сказать эти слова.
Якоб ломко усмехнулся. Его молчание подстегивало говорить за двоих, но каждое слово звучало неуклюже и жалко.
— Я раскаиваюсь, что оставила тебя тогда. Что не углядела. Не заметила. Это ничего не изменит. Но поверь, от моей жизни тоже мало что осталось, если тебя это обрадует.
