– Понятия не имею, – проворчал горгулья, бережно прикасаясь к фолианту с древними мудростями, открывая его на середине и аккуратно листая страницу за страницей. – Наш дом уже давно стал похож на балаган: сомнительные личности спасаются от моих сородичей на лестничных перилах; другие, ростом повыше и кулаками покрепче, выносят входные двери; а третьи среди ночи заявляются ни с того, ни с сего да ещё и дружков с собой волокут. Так на чём мы остановились? Ага, последний ингредиент. Слушай внимательно, сто раз повторять не буду, – и Грибо начал читать: – «Слово
Арлина кивнула, а сама посильнее отодвинула штору и внимательно наблюдала за тем, что творилось внизу, на улице, у входа в замок, в свете многочисленных факелов, внезапно зажжённых слугами по приказу лорда Тайернака.
Прошлой ночью время тянулось медленнее некуда. Улитка и та проползла бы быстрее, чем стрелка на часах достигла нужной отметки, коснулась её, заставляя взбалмошную кукушку выпрыгнуть, разинуть клюв и прокричать положенное количество раз. Час полевой мыши сменился часом комара – тот пропищал и уступил место травяному кузнечику; кузнечик, в свою очередь, доскакал до рубежа, где передавал эстафетную палочку голосистому соловью, а Арлина никак не могла сомкнуть глаз.
Сначала долго не сводила взгляда с входной двери. Закутавшись в тёплое одеяло и сунув за спину сразу три подушки, она притянула колени к груди, обхватила их руками, да так и сидела, смотрела и прислушивалась, не повернётся ли ручка, не скрипнет ли плохо смазанная петля, не прорвётся ли сквозь тонкую щель полоска света. Но нет, вокруг царили лишь ночь и тишина, а Арлина так и сидела одна в просторной спальне, на огромной кровати, на смятой шелковой простыне, в объятиях лёгкого, как пух, одеяла. Когда пялиться на дверь надоело, девушка столь же долго ворочалась, перебирала в голове последние события, заливалась краской, снова перебирала и опять ворочалась с бока на бок, словно перина была не воздушной, как облако, а жёсткой и неровной, полной гороха, что впивался в тело, раздражал и мучал. Одеяло было давно скомкано, подушки валялись в разных частях кровати, а сон не шёл и не шёл.
Уж лучше бы он явился. Не сон, конечно, а Эйгон. Лучше бы сорвался следом за ней, перехватил в полной влажного пара купальне, пробормотал нечто несвязное, неуверенное, несуразное, а она нашла бы, что ему ответить. Нашла бы в себе достаточно гневных слов, чтобы бросить ему в лицо, достаточно сил, чтобы смело глянуть в бесстыжие серые глаза и потребовать извинений. Выплеснула бы на него всё накопившееся негодование, возмущение и злость, лишь бы избавиться от чувства вины и заставить его понять, что его поступок ей неприятен, а объятия и поцелуи противны. И только тогда, возможно, она и сама поверила бы в то, что наговорила, и окончательно стерла бы из своей памяти, как от одного только его прикосновения по её телу пошла непонятная волнительная дрожь, как губы сами приоткрылись навстречу требовательному поцелую, и как тепло и уютно стало на душе от одной только мысли, что тот, встречи с кем она меньше всего желала, вернулся домой, хоть и изрядно помятый и пьяный. Но все заготовки пылких речей были напрасны: Эйгон не пришёл, ночь закончилась и уступила место лучам солнца, неуверенно выглянувшим из-за горных вершин.
Арлина проснулась, когда за окном начало смеркаться. Сто раз проговоренные и заученные наизусть фразы так и не пригодились – в замке было пусто и безлюдно. И только к часу волка в просторном холле первого этажа зажгли свисающую с потолка хрустальную люстру, в которую было вставлено свечей столько, что считать устанешь, а с улицы донёсся шум колёс и лошадиное ржанье.
Во дворе стояло три незнакомых экипажа: скромных, неброских, без гербов. Из первого выскочили двое: оба хмурые, недовольные, выглядевшие ровно так, как выглядит собака, которую хозяин разбудил посреди ночи, заставил сторожить будку, а кость не дал. Из второго вышли тоже двое, и эти были щуплые, внешностью неприметные, про которых всегда говорят, что где-то видели, но не помнят, где, и видели ли вообще. И, наконец, из третьего вылез незнакомец со шрамом. В руках он держал небольшой чемоданчик и крепко прижимал его к груди.
