Первые заморозки не обошли стороной и бухту. Стоило солнцу нырнуть за горизонт, как из темноты ночи выползали они, всё вокруг сковывали и серебрили, а лишь забрезжит рассвет, сразу прятались в погреба, где пуще прежнего холодили запасы копчёного окорока.
Местный народ традиции чтил: каждое начало осени стабильно закалывали свинью, да пожирнее, чтобы следующий год был столь же урожайным; каждую весну разбрасывали чечевицу по полям; и каждые первые заморозки встречали зиму турниром бесхвостой птички и котлом ароматного, густого, наваристого супа, что готовился всеми и всеми же тут же съедался.
– И что это за удовольствие такое – за курицей бегать? – пожала плечами Арлина, поправив за спиной мягкую подушку.
– Удовольствие и правда сомнительное, – согласился Эйгон. – Грязи много, перья в рот лезут, песок на зубах скрипит, но народ веселится и потом целый год вспоминает с теплом в сердце.
– Но ради курицы… тащить меня с собой… Я думала, что-то серьёзное.
Карету тряхнуло, а Эйгон вопрошающе посмотрел на девушку.
– Я никого не тащил. Меня убедили, что ты сама изъявила волю поехать со мной?
Настала очередь Арлины удивляться.
– Я? Да кто вам такую чушь сморозил?
Тайернак нахмурил лоб.
– Тот же, кто убедил тебя, что я настаиваю на твоей компании.
– Так, значит, не настаивали? – насупилась Арлина и вцепилась руками в бархатное сидение.
– И не думал, – равнодушно бросил Эйгон и отвернулся.
– Ну, Грибо… Разворачивайте карету!
– И не подумаю.
– Мне нужно заниматься эликсиром, а не тратить время на общипывание курей и петухов.
– Может, с курицами у тебя получится лучше, – хмыкнул Тайернак.
– У меня и с зельем всё получится. Не будь я Арлина де…
– Тайернак, – перебил Эйгон. – Арлина Тайернак.
– Это ненадолго, – ответила та и тоже отвернулась.
В маленькой деревеньке, после которой начиналась извилистая дорога на родовой замок Лавиндеров, было суетливо и шумно. Из дома старосты – центрального и самого большого – доносилось громкоголосое пение, а из трубы валил густой дым. Топили большую печь, на которой жарились индюшачьи потроха и томился к ним сливовый соус. В других домах тоже не дремали: кто наспех чинил покосившийся плетень, кто загонял ленивых свиней в хлев, а кто очерчивал большой круг на огромной поляне, где ни цветов, ни травы давно не росло. А очертив, воткнул в центр две толстые палки на расстоянии около пяти футов друг от друга и давай таскать из поленницы дрова посуше и помельче и складывать их крест-накрест. После чего подсыпал хворосту и сухой щепки и пошёл к горластой бабе за огнём.
Вороные кони промчались мимо домов, подняли клубы пыли и остановились, как вкопанные, неподалёку от занимающегося костра. Громко фыркнули и начали переминаться с ноги на ногу, чуть не пустившись опять во всю прыть, но сидевший верхом Максимилиан Лавиндер подался вперёд, заботливо потрепал своего по морде, ловко спрыгнул на землю и привязал обоих рысаков к уходившему ветвями в небо дубу. Прищурившись, посмотрел вдаль и растянул губы в довольной улыбке, разглядев на замёрзшей дороге знакомый экипаж.
Обмен приветствиями – будто не виделись сто лет, дежурное похлопывание по плечу, шутки, понятные только им одним, и расспросы вылезших из домов деревенских жителей об урожае, засухе и количестве украденных лисами кур… Эйгон не умолкал, совсем позабыв об Арлине, которая, стоило ей выйти из кареты, удостоилась лишь еле заметного кивка от Максимилиана в свою сторону и теперь растерянно стояла у экипажа, озиралась по сторонам и не знала, что делать. А дальше совсем странно: отвязав обоих вороных, Лавиндер протянул одни поводья Тайернаку, попридержал другие, а затем ловко вскочил на своего коня и пришпорил.
– Вы оставите меня здесь одну? – одумалась Арлина и бросилась к Эйгону, когда тот был уже в седле и готовился сорваться с места вслед за другом.
– Мы вернёмся к ночи, – холодно бросил тот. – Прямо к началу празднований.
– Но я… здесь… никого не знаю, – отчаяние брало верх.
– Я тебя с собой не звал, – равнодушно пожал плечами Эйгон, свысока взирая на побледневшую девушку.
Его конь, недовольно раздувавший ноздри, рванул вперёд, перепрыгнул через огромную канаву и исчез среди чёрных деревьев, за которыми ранее скрылся Максимилиан.
Арлина осталась одна. Пнула носком башмака крупный камень, но промахнулась и подняла облако песчаной пыли. В носу сразу неприятно защекотало, и девушка еле сдержалась, чтобы не чихнуть. Зато непрекращающимся чихом зашёлся босой мальчишка, выпрыгнувший из того самого большого дома, из окон которого вкусно пахло мясом, и бросившийся наутёк от грузной и краснощёкой женщины, с полотенцем в руке вывалившей на улицу.
– Уж я доберусь до тебя! – громко ругалась женщина, неуклюже пытаясь догнать пацанёнка.
Тот ловко увернулся и спрятался за спину Арлины.
– Не выдавайте, тётенька, – пискнул он и затаил дыхание.
Девушка подтолкнула мальчугана внутрь кареты, а тот забился в угол сидения и сидел неподвижно, даже не дышал.
– Ну и куда ты подевался, окаянный? – вопила женщина, но тут же осеклась, увидев Арлину. – Миледи, – выдохнула она и одёрнула передник.
