Писательница Валентина Иововна Дмитриева в юности была связана с народовольцами-семидесятниками, подвергалась за это репрессиям. Ею созданы правдивые произведения о горемычной судьбе трудового народа и о жестокости правящих классов. Февральскую революцию Дмитриева встретила восторженно, выступала с лекцией «Великий переворот». Но вскоре она попала в плен самого худшего, самого тяжкого заблуждения: поверила вражеским наветам на большевиков и на страницах «Воронежского телеграфа» оплакивала Россию.
Прозрение наступило, но не сразу.
Главой воронежской статистической науки Федором Андреевичем Щербиной в годы первой русской революции пристально интересовался жандармский полковник Тархов. В своих доносах писал губернатору, что Щербина неблагонадежен, привлекался по делам политического характера и состоял под гласным надзором полиции.
Так оно и было. Фундаментальные статистико-экономические труды Щербины, несмотря на принципиальные ошибки, за которые его сурово критиковал В. И. Ленин, содержали огромный фактический материал о положении деревни. Из этих цифр можно было извлечь взрывчатку разоблачений.
Так было. Но, увы, после Октября мы не видим Щербину в рядах строителей новой жизни. Не знаю, при каких обстоятельствах он оказался за рубежом советской родины, в эмиграции...
О судьбах земляков нередко возникал разговор между членами бабушкиной семьи. Бывали и споры, иногда очень резкие. У дяди Вани с Настей, а то и с моей мамой или с отцом.
Один такой спор мне особенно памятен.
В Воронеже стало известно о трагической смерти Шингарева.
Андрей Иванович Шингарев пользовался в нашем городе большой популярностью. Здесь он жил много лет. Работал сначала земским врачом, потом в губернской управе. Проведя подворные санитарно-экономические обследования сел Новоживотинное и Моховатка, в 1901 году написал беспощадно-разоблачительную книгу «Вымирающая деревня».
Это помнили. За это его глубоко уважали и ценили воронежцы.
А то, что годы спустя Шингарев стал одним из лидеров кадетской партии, членом Государственной думы, министром земледелия, а затем финансов Временного правительства, — этим кое-кто из его единомышленников даже гордился.
И вот он убит. Даже, как утверждали, растерзан матросами.
— Непостижимо, — говорила мама сквозь слезы. И апеллируя к брату: — Ты ж его знал, работал с ним вместе. Такой гуманный человек...
Дядя Ваня вскочил, засновал по комнате из угла в угол. Похоже, внутренне очень волновался. Но сказал жестко:
— Ренегатов рано или поздно настигает возмездие.
Мама протестовала:
— Он не изменял своей партии. Он был и остался конституционалистом-демократом.
— Шингарев предал вымирающую деревню! — воскликнул, как отрубил, дядя Ваня.
Оба долго молчали: мама — растерянная, подавленная; дядя Ваня — очерствевший в непримиримости. Все же он счел нужным привести аргументы.
Он говорил, что полтора десятка лет назад земский врач Шингарев точными цифрами, статистикой доказал, что крестьянство гибнет без земли. А министр Шингарев ныне стал уговаривать народ не захватывать «самовольно» частновладельческих земель, грозил расплатой. В деревню, как при царе, были посланы каратели. Печальник деревенской бедноты обернулся защитником помещиков.
Неудивительно, что среди понявших обман нашлись те, кому невтерпеж было ждать суда истории. Сами вынесли приговор и сами привели его в исполнение.
— Что же ты оправдываешь самосуд? — в горестном недоумении спрашивала мама.
— Не оправдываю. Но понимаю — так могло случиться: праведный гнев вдруг прорвался яростью. В ледоход и реки сносят плотины.
— Разгул стихии... Анархизм! А где же ваша пролетарская организованность? Дисциплина?
Дядя Ваня что-то объяснял, доказывал. В тот раз я была не на его стороне.
В своих суждениях о людях, об их поступках и поведении дядя Ваня был категоричен. Безоговорочно принимал или начисто отвергал, пылко одобрял или резко порицал. Его ирония могла быть очень злой, смех — беспощадным.
Однажды, войдя с улицы и бросив на стол только что купленную свежую газету, он буквально хватался за живот, как при сильных коликах. Бабушка ужаснулась:
— Холера?!
И тут дядя Ваня разразился гомерическим хохотом.
— Ай да Марк Петрович, — едва выговаривал он, давясь словами. — Вот бедняга... Униженный и оскорбленный интеллигент... Вы только представьте: жалуется Ленину — варвары-большевики вынуждают его спать с женой в одной постели. Ха-ха-ха!
— Ваня! Что ты говоришь?! — взмолилась бабушка. — При сестре, при детях...
Дядя Ваня не унимался:
— При детях? Так он же патрон «Семьи и школы». Что, Оля, не объяснял вам профессор Дукельский, сколько кроватей должно быть в супружеской спальне?
Вспыхнув, я выбежала из комнаты. Солидарная с бабушкой, я считала такой разговор крайне неприличным.
