— Будь осторожен. Но держись в гордом одиночестве, но и не заводи близких знакомств: тебе потребуется часто оставаться одному, а от этих актеров журналисту так просто не отделаться. Не выделяйся, тебя не должны запомнить. Когда найдешь место, где спрятан клад, никаких действий, никакой инициативы. Она в данном случае наказуема.
Собственно говоря, отъезд — это слишком громко. Женька доехал на метро до конечной станции, а потом за десять минут добрался автобусом до места — пансионат находился на самой границе Москвы и области.
Женька вошел на территорию усадьбы через ажурные, но ржавые железные ворота. Слева находился флигелек поздней постройки, где была администрация пансионата. У крыльца две лохматые собаки поднялись и вежливо отошли в сторону.
Женька сдал свою путевку, оформился и получил ключ от номера.
— Подождите минутку, — сказала бухгалтер. — Сейчас дед Витя освободится и проводит вас.
Дед Витя — давно небритый старик с красным носом, в красной нейлоновой куртке и фирменных джинсах, заправленных в кирзовые сапоги, — вышел из кабинета директора и всем подмигнул.
— Втык давал начальник. За это дело, — он щелкнул пальцем по горлу. — То-то мне сегодня собака на сене снилась.
Они вместе вышли на крыльцо.
— Давай закурим, — предложил дед и уточнил: — Твои.
Женька достал сигареты, они сели на ступеньки. Впереди, в конце аллеи, виднелся среди деревьев старый дом. Отсюда он казался новым.
— Я тебя провожу, не бойся, — благодарно ворчал дед Витя. — Все тебе расскажу, по всем объектам проведу — хошь в бильярдную, хошь в библиотеку. А потом мы с тобой пива выпьем. Есть у тебя? Нет? Ну, достанешь. А сейчас вот иди пряменько по аллейке — как раз к заднему подъезду угодишь, там Степановну спросишь, она тебя на этаж введет. А я посижу еще, покурю.
Аллея, обсаженная старыми деревьями, была вымощена мелким красным кирпичом. В конце ее виднелся фонтанчик, построенный в тридцатые, видимо, годы, изображавший собой облупленного мальчика, удушающего в объятиях дельфина, в пасти которого торчала ржавая труба. Здесь аллейка разветвлялась и огибала фонтан широким кругом. Часть его уходила невысоким плавным пандусом под длинный крытый подъезд, тоже с ажурным навесом. Позже Женька понял, что этот круг был сделан, чтобы подавать к дому неповоротливые старинные кареты.
Прежде чем войти внутрь, Женька обошел дом. Как и положено, он стоял на холме, подножие которого огибала крохотная, вся в густых ветлах, речка. От нее по склону холма поднимался уже настоящий старый пейзажный парк, наверное, хорошо видный с балкона второго этажа, опирающегося на круглые колонны с капителями в виде классических гребешков застывших воли. Квадратный в плане дом имел еще по обеим сторонам полукруглые выступы — крытые застекленные балконы сразу на оба этажа. Дом венчал бельведер с тройными итальянскими окнами под сферическим куполом.
Издали дом казался почти новым. Но вблизи было обидно увидеть обвалившуюся местами штукатурку, завившуюся старую краску на рамах окон и на дверях, глубоко выцарапанные на колоннах разные слова. Двери с фасада были заперты, каменный пол открытой террасы засыпан прошлогодней листвой и сухими ветками, отпавшими с деревьев. А ведь здесь, наверное, когда-то пили вечерами чай и любовались видом парка в грустном свете заходящего солнца. По вечерней глади пруда скользила легкая лодочка с девичьей фигуркой на корме — в белом платье и шляпке с большими полями. Из раскрытых окон доносились звуки рояля и бой часов. Сонно чирикали птицы, трещали кузнечики и квакали лягушки. Ласточки чертили опаловое небо прихотливыми линиями стремительного полета…
И тут Женька подумал, что ведь это не чужие ему люди, а его собственные предки, родственники жили в этом доме, гуляли в парке и сидели в беседке над обрывом с книгой в руках, катались на лодке и удили карасей, ездили в экипажах, охотились, играли в карты и танцевали при свечах. И почему-то не хотелось думать о том, что они обижали дворню и на конюшне пороли людей…
С неизъяснимым чувством, близким к грусти, вошел Женька в старый дом.
В просторной прихожей, с деревянной вешалкой с барьером, оставшейся от старого времени, и высоким трюмо с бронзовой рамой зеркала, висела на самом видном месте застекленная табличка. Женька подошел поближе. В ней говорилось о том, что Рождествено — образец загородной усадьбы рубежа XVIII–XIX веков, что она охраняется государством, что усадебный дом построен, по всей вероятности, известным русским зодчим Воронихиным, воспитанным в семье Строгановых…
Вышла из своего закутка за вешалкой Степановна, как догадался Женька, взяла у него квиточек-направление и сказала:
— На второй этаж вам, молодой человек. Апартамент твой номер первый. Обод в тринадцать часов. В номере шибко не курить, и чтоб в двадцать три часа гостей женского пола не было. Отдыхайте на здоровье.
