Вначале ему казалось, что Антонина обратила внимание на его высокий рост, на тяжелую стать, которая определяется только к сорока годам, на волосы, седеющей прядью упавшие на лоб, отчего лицо с крупными губами и внимательным взглядом становилось по-мужски привлекательным. Но чем больше он узнавал Антонину, тем яснее понимал: внешность она, как и каждая женщина, конечно, имела в виду, но не в первую очередь. Что-то было еще, какая-то скрытая пружинка, которую Никита никак не мог нащупать.
И вдруг, словно озарение, — «домашний кот…»
Так-так… Вполне возможно, Антонина устала от прежнего мужа. Алкоголик, каким бы хорошим он ни был, все же остается алкоголиком, и мысли его постоянно крутятся вокруг бутылки. Неплохо бы увидеть ее бывшего мужа, покалякать о том, о сем. Никита даже знает окна, где он живет вместе с матерью. Однажды ехали по городу, и Антонина указала на эти окна.
Пошел мелкий снег. Побелевшие поля словно придвинулись к дороге. В зеркало Никита видел, как отходили от дремы пассажиры, молча приникали к окнам; лица у всех были серьезные, замкнутые.
После рейса Никита пришел к Антонине, и она его домой уже не отпустила. Аркадий, когда до него дошла ситуация, со скептической улыбкой посмотрел на мать и ушел в свою комнату. Все это выглядело довольно мирно. Чтобы как-то скрасить первые минуты неприятной тишины, Никита погладил кота Степана, начал рассказывать:
— Тоже когда-то держал кота. Сначала было нормально, а потом он стал по кастрюлям лазать. Надо, думаю, какие-то меры принимать. Отвез его за пятьдесят километров. Так он через неделю пришел, ободранный, худой. И не разговаривает.
— Не сердись на Аркадия, — сказала Антонина.
Никита махнул рукой и жалобно улыбнулся.
На следующий день у него был по графику выходной, Антонина же позвонила к себе на работу и сказала, что заболела. Сын ее ушел в школу. Антонина была оживленна: видно, и ей надоело одиночество.
День начинался как в сказке. Никита подошел к окну взглянуть на машину, Антонина сказала: «Не беспокойся, я слежу за сохранностью твоего транспорта». Захотелось пить — и она тут же принесла стакан крепкого, уже охлажденного чаю. Сверху плавал кругляш лимона. Вышел в коридор — и сразу увидел, как блестят его начищенные ботинки. Такого внимания Никита еще в жизни не испытывал.
— Мне неловко, — сказал Никита. — Стоит подумать о чем-нибудь, а ты уже сделала.
Антонина усмехнулась.
— Знаешь, я, наверное, для того и рождена, чтобы служить кому-нибудь. По крайней мере, сколько помню себя, в этом было мое назначение. Мамы не стало рано, мне было тогда пять лет, и мы жили вдвоем с отцом. Вся домашняя работа была на мне. Отец был строгий, придирчивый, с ним было тяжело жить. Распорядок в доме установил, как в казарме. А когда появился Олег, забот знаешь как прибавилось? Он был совершенно непрактичный человек… А потом — ребенок. Аркадий и ботинки-то зашнуровать толком не умеет.
— Вот это зря, — сказал Никита. — Ему же потом мучиться. Может и так случиться, что с ним никто жить не будет.
Антонина усмехнулась, и в голосе ее появилась жесткость.
— Ничего, будут жить. С тобой живут? Вот и с ним будут жить. Пусть он от жизни возьмет все. Я ползаю, пусть и другие поползают. Узнают, каково…
— Ты как будто с жизнью сводишь счеты, — пошутил Никита.
— Если хочешь — да! — ответила она серьезно.
Подошла, положила руки ему на плечи.
— Говорим о какой-то ерунде… Пойдем вечером в театр?
Он весь напрягся: только театра сейчас не хватает. «Колька, Колька!..» Осторожно освободился от ее рук, стал доставать сигарету и спички.
— Сегодня, пожалуй, не смогу. Завтра — рейс. Погода неважная, трудно будет.
— Но это же завтра.
— Нет, — сказал он твердо.
К вечеру, как ни радовался Никита, как ни удивлялся он внезапно обретенному покою, неприятное стеснение в груди при мысли о своих делах все больше давало себя знать. То ему начинало казаться, что его разыскивает милиция в связи с какими-нибудь Колькиными делами или Вера сидит в парткоме у Гордея Васильевича. А может, с Наташей происходит что-нибудь из ряда вон выходящее? Ко всему прочему, он не произвел профилактический осмотр автобуса после рейса, хотя до этого всегда производил — серьезная же штука, вдруг там что-нибудь случилось? Теперь настроение окончательно испортилось.
Антонина заметила перемену, забеспокоилась, спросила, не выпьет ли он корвалола?
— Давай, пожалуй, — согласился Никита.
Но разве может помочь какой-то корвалол, если в душе такая сумятица?
Когда пришел Аркадий, Никите стало неловко, словно весь день он занимался с его матерью чем-то недозволенным. Аркадий посматривал на них снисходительно, а казалось, что он посматривает только на него одного.
Никита прошелся по комнате.
— А что, брат Аркадий, не съездить ли нам как-нибудь за город, покататься на лыжах?
— А куда именно за город?
— А куда хочешь, хотя бы к аэропорту. Там хорошие горы. Многие из города приезжают. Главное, спуски ровные.
Аркадий подумал.
— А что, в этом есть резон. Новые лыжи уже несколько лет пылятся на антресолях. Поедемте! А там фуникулер есть?
— Чего-чего?
— Ну, подъемник?
