Он набросил на плечи полосатый махровый халат и прошел в кабинет. Следом за ним чуть было не прошмыгнул петушок, но Алексей Борисович ловко дал ему подножку.
Окно кабинета выходило на север. Здесь никогда не возникало солнечного оживления, всегда стояла пасмурная погода. Алексей Борисович привык к этому быстро, да и книгам было лучше: не так желтели корешки.
Когда он по утрам приходил в свой кабинет, он особенно остро ощущал быстротечность времени и казнил себя за беспечность, слабохарактерность, за то, что позволяет втягивать себя в водоворот каких-то необязательных дел, мелких событий… Ну, прямо беда. Сейчас Алексей Борисович, успокаиваясь, набрал полные легкие родного кабинетного духа, развернул крутящееся кресло и начал искать пятно, посаженное петушком. Но на красном сукне не то что пятна — пылинки не было. Хвала вездесущей жене!
Сейчас ему стало совершенно ясно, что петушка — эту бесцеремонную, нахальную живность — господь бог задумывал не для города и уж тем более не для квартиры. А заимели они его весной, когда только-только пробивалась на деревьях светлая клейкая зелень. В тот день Алексей Борисович встретил Вику с работы, они шли не спеша домой и увидели, как на углу крестьянка продает прямо из ящика желтенькие пушистые шарики. Шарики пищали, толкали друг друга, пытались выбраться из тесного ящика.
— Цы-ыпа, — прошептала Вика грудным голосом, которым она разговаривала только с внучкой Викочкой. — Какая прелесть, боже мой!
Алексей Борисович растерялся, стоял, очарованный этим желтым шевелением. Они такие хрупкие… Что должна чувствовать эта крестьянка, которая запросто, без всякого душевного трепета запускает в ящик руку и тащит, сколько вытащит?
В конце концов ни он, ни Вика не устояли. Одну штуку, один шарик, одну цыпу — купили внучке. Принесли в кульке из газеты, раздобыли пшенки. И вот — бумеранг возвратился: получили цыпу назад. Она выросла в приличного петушка, ярко выраженного холерика, и стала всем мешать. Петушок хотел иметь свою личную жизнь и строил ее на нервах окружающих.
От соседей, сквозь стенку, проник сигнал точного времени. Алексей Борисович взглянул на ходики — девять часов утра. И, словно подтверждая это, зазвонил телефон. Все бесчисленные друзья — а врагов у Алексея Борисовича не было — давным-давно усвоили: трубку он берет только после третьего гудка.
— Я слушаю вас, — произнес Алексей Борисович и придвинул шариковую ручку, чтобы во время разговора рисовать квадратики и елочки.
— Елагин беспокоит, с телевидения. Не разбудил? Знаю, знаю, встаете с петухами.
Алексей Борисович поморщился, но ответил со спокойным достоинством: все люди делятся на жаворонков и сов; так вот, он — жаворонок.
— Есть один разговор, но не телефонный. Как бы встретиться?
Алексей Борисович выдержал паузу.
— Сейчас посмотрю, как планируется неделя.
Он полистал еженедельник. Страницы были пусты. Всегда с этим еженедельником получалось одно и то же: или забывал записывать, или забывал просматривать. И тем не менее без него он чувствовал себя как без рук.
Елагин не выдержал затянувшегося молчания.
— Алексей Борисович, дело-то серьезное. Если вы не против, я подошлю машину.
Алексей Борисович посмотрел на часы.
— Ну, давайте, если так срочно. Адрес известен?
И по тону, каким было сказано:
— Найдем в телефонной книге, — понял: шутка дошла.
Перед ним на столе лежала аккуратная стопка чистой бумаги, стояли наготове авторучки в деревянном бокале, и он подумал: своя работа снова без движения. Ничего не поделаешь, опять он где-то необходим. Да… злой рок! «Мне дым отечества и сладок и приятен», — неожиданно припомнилось Алексею Борисовичу. «Сладок и приятен! Наверное, жгли осенью костры, горели желтые листья. Дым от такой кучи действительно всегда сладок и приятен».
Он пошел переодеваться в спальню, где стоял шифоньер.
Вика еще не вставала, читала в постели «Советскую культуру».
— Все забываю тебя спросить, — сказала она. — Тут вот один все пишет серьезные заметки о театре, это не он, случайно, был с нами в Пицунде?
— Он, дорогая, — ответил Алексей Борисович, вытаскивая вешалку с костюмом. — Ты его должна хорошо знать, у него были голубые брюки и замшевый пиджак.
— Помню, помню, он еще у тебя пять рублей взял и не вернул.
— Не-ет. Ты имеешь в виду другого, из министерства. А этот — профессиональный литератор. Большой человек.
— Вообще-то как можно — взять пять рублей и не вернуть?
— Сколько угодно. Мужчина на отдыхе — не в рабочем кабинете, это совсем другое. Здесь вступают в силу законы мужской солидарности. Здесь тот горит, кто экономит на мелочах. Я, например, никогда не экономил на мелочах.
— Я тоже, — сочла необходимым подтвердить Вика. — А куда ты собираешься сейчас?
— На телевидение. Что-то у них случилось. Интересно, что они будут делать, когда я умру?
— Начнется междоусобица, как после Ивана Грозного.
Алексей Борисович подошел и поцеловал ее в лоб.
— Энциклопедисточка ты моя… Какой из меня Иван Грозный? Старый больной человек…
— Любишь? — спросила она, обхватив его шею руками.
— Да-а.
— У тебя есть прекрасная возможность доказать это.
