— М-мм… — что означало: безусловно. Он уже проснулся и с тревогой прислушивался к сердцу, которое продолжало бешено колотиться.
— Алик, ты меня оч-чень любишь?
Странное дело, такая тревога в голосе, словно прощается навеки.
— А как же иначе?
Он приподнял голову и посмотрел на Вику внимательно. Одета она была, как всегда, просто и со вкусом: черные трикотажные брюки в обтяжку и сверху цветастая рубаха, завязанная на животе узлом.
«Уж не распускать ли кофточку зовет? — подумал Алексей Борисович. — Неужели не видит, как болею…»
Придерживая ладонью прыгающее сердце, он слегка повысил голос:
— В чем дело, дорогая?
— А-алик… Я выплеснула бриллиант.
— То есть?
— Я смотрела телевизор, а заодно мыла в тазике хрусталь. И совсем забыла, что он лежит в чашечке. Когда слила воду, только вспомнила.
Алексей Борисович мгновенно все понял, он даже не испытывал каких-то сильных чувств, как будто заранее был подготовлен к сообщению почти трагическому. Так оно, наверное, и было. Уже больше года купленный по случаю бриллиант хранился то в стопке, то в рюмке, а теперь вот и в чашечке, точнее говоря, в солонке. Все никак не могли выйти на надежного мастера, который смог бы сделать приличный перстень. Алексей Борисович многократно предупреждал Вику: убери подальше, что-нибудь случится, опрокинется, допустим, стопка — соскользнет малышка на пол, закатится между паркетин… А Вика лишь улыбалась в ответ. Удивительное легкомыслие серьезной женщины в отношении дорогой, а в наше время плюс ко всему остродефицитной вещи. Алексей Борисович сейчас, пока еще лежал с закрытыми глазами, очень хорошо представил таз, теплую мыльную струю, в которой неслышно и невидимо скользнула бусинка, крохотулечка… Алексей Борисович постепенно пропитывался горечью и злостью, и ему захотелось бросить Вике в лицо справедливые слова дедушки Крылова: «Ах, ты пела, — это дело, так поди же, попляши». Где же, дорогая супруга, твоя былая самоуверенность?
— Алик, ты почему молчишь?
— А что я должен говорить, Вика?.. «Умница, все прекрасно, люблю тебя»? Я это должен говорить? Я не могу этого сказать сейчас.
— Я не думала, что ты такой жестокий, — вдруг всхлипнула Вика и вышла, осторожно притворив за собой дверь.
Она плакала редко, и слезы ее действовали на Алексея Борисовича так, будто к телу подносили кусок раскаленного железа. Одновременно с физической болью он испытывал и невероятные моральные терзания. Со всей очевидностью Алексей Борисович понимал, что человечишко он дрянной, всем несет лишь горе и недостоин того хорошего, что имеет. Глухая охватывала тоска, накладывала железные щипцы на горло. И тогда казалось, что единственная возможность исправиться, доказать свою порядочность — это прыгнуть с балкона. Но до балкона не доходило, хотя это, безусловно, был бы мужественный шаг. Пока Алексей Борисович ходил на кухню, пил сердечные лекарства, они мирились.
Когда за Викой закрылась дверь, Алексей Борисович хотел сделать глубокий вдох, а тот никак не получался: какая-то преграда задерживала воздух на полпути.
«И она еще имеет мужество жить с таким подонком…»
Алексей Борисович вышел в залу. Вика стояла прислонившись лбом к стене.
«Милая бедная девочка…»
Он обнял ее за плечи.
— Вика, прости меня. Подумаешь, какой-то камешек… В настоящий момент, вот прямо в эту секунду, столько людей в мире теряет жизнь. Ну, дорогая… У нас дети… Мы себе не принадлежим…
Вика повернулась к Алику и страстно зашептала:
— Я виновата… Я! Я! Мы так радовались, так мечтали… Я себе никогда не прощу.
Алексей Борисович разгладил морщинки под Викиными глазами. Святой человек, как быстро успокаивается.
— Алик, что будем делать?
— Предоставь это мужчине.
Алексей Борисович прошелся по комнате, постоял, пощелкивая суставами пальцев перед горкой с хрусталем. Хрусталь блестел немыслимо. Надо же такому случиться… Алексей Борисович подумал, что состояние у него, как у солдата во время атаки: его ранило, а он и не заметил этого, продолжает бежать, выполнять положенные действия. Но закончилась атака, и невыносимая боль навалилась кошмарным, опустошающим приступом. А врача поблизости нет… Посему, надо действовать. В первую очередь необходимо собрать рекогносцировочные данные. Они подскажут. И Алексей Борисович отправился в туалет.
Он зашел туда и впервые не обратил внимания на плиточки арабского кафеля, не испытал сладкого тщеславного толчка: а все-таки что-то сто́ит он на этой земле. Алексей Борисович посмотрел на белое изящное сооружение. В братской Югославии, где создавалось оно, дело свое знали туго: дизайн плюс мощь.
— Ты просто слила из тазика или спускала воду? — крикнул он Вике.
Он не видел, что жена стояла за спиной. Она ответила тихо, медленно, восстанавливая мысленно последовательность своих действий.
— Сначала принесла тазик, потом, значит, вылила, потом спустила… нет, кажется, не спустила, пошла ополаскивать тазик…
— Так я не понял: спустила или не спустила?
— Алик, если бы я знала, что надо запоминать, я бы тебе ответила точно. Наверное, нет, но, может быть, и да.
