Алексей Борисович уже устал от неудобной позы, в висках ощутимо пульсировала кровь. А шуруп стоял неподвижно. Может, резина смягчала удары? Может, еще какой секрет задуман в этой крепежке? Не отломилась бы шляпка, железо не любит, если его колотят сталью. Алексей Борисович попробовал качнуть сооружение. Плечом поднажал. Стоит намертво, как приваренное, как выросшее из пола. Шурупы, видимо, надо ослаблять по очереди, чтобы не создалось перекоса от напряжения или от натяжения, как там… Алексей Борисович вздохнул, потому что сердце чуть-чуть покалывало от недостатка кислорода, и принялся за второй, за третий. Первый, второй, третий… Третий, второй, первый… Точь-в-точь игра на ксилофоне.
Напрягалась в ладони под ударами профессиональная отвертка, гудела, и гул ее каплями ртути скатывался в основание сооружения. Все было четко и ритмично, как под звуки марша. Алексей Борисович стал подбивать и снизу, исподволь раскачивая всю систему.
Работа спорилась, и у Алексея Борисовича появились посторонние мысли. Когда работаешь и думаешь о чем-то другом — это просто здорово. Это отодвигает усталость, рождает ощущение полета, а в полете чувствуешь себя человеком.
Сначала Алексей Борисович не сообразил, в чем дело. Все произошло быстро и как-то буднично. Молоток соскользнул с полукруглой ручки отвертки и со всего маху клюнул сооружение. Звук получился глухой и глубокий, по-своему деловитый, словно раздавили электрическую лампочку или же из термоса с горячим кофе вылетела пробка. В пробитую брешь хлынул поток, но тут же иссяк, словно загипнотизированный взглядом Алексея Борисовича. Это, видимо, вылилась лишняя вода, которая скопилась в тех самых отстойниках и переходах, которые он искал.
Истина предстала в суровой наготе. Алексей Борисович понял: никаких там особых переходов-проходов нет, так же, как нет и отстойников. С чего бы им взяться? Даже смысла в них никакого.
Лязгнула отброшенная отвертка, улегся рядом с ней сделавший свое дело молоток.
Алексей Борисович поднялся, кровь толчком ударила в голову, блестящую кафельную стену затянуло синевой.
Алексей Борисович взялся за сердца и прошел в комнату.
Вика сама распускала кофточку. Она посмотрела на Алексея Борисовича с некоторым даже испугом. Но он сказал первый:
— У нас есть медицинский пластырь?
— Должен быть. А что случилось?
— Ты залепи там… на первый случай… как-нибудь поаккуратней. А я пойду… полежу.
— Ты такой бледный.
Алексей Борисович хотел ободряюще улыбнуться Вике, чтобы она лишнего не переживала, но вместо широкой улыбки этакого бесшабашного ироничного парня у него мелко задрожали растянутые губы.
— Петушка покорми, — прошептал он и закрыл за собой дверь кабинета.
Он лежал, укутавшись пледом, и ни о чем не думал. Странная пустота и странное спокойствие охватили душу. Алексей Борисович не знал, сколько прошло времени с того момента, когда осторожно скрипнула половица и прошелся по лицу легкий сквознячок.
— Прости, Алик, ты не спишь? Дай, думаю, загляну.
— Я работаю, — лаконично ответил Алексей Борисович. Голова его не шевельнулась, она покоилась на сцепленных ладонях. — Я думаю.
Зря он уточняет, Вика давно усвоила, что самый каторжный, изнуряющий донельзя труд — это когда супруг лежит и думает. Уму непостижимые вещи происходят тогда в его голове. Вика представляет, какие там идут противоборства — связываются и распадаются судьбы, совершаются события, сопоставляются времена, оживают эпохи, которые в другом случае никогда не ожили бы. Острые мысли впиваются пчелами и несносно жалят. Но хуже всего, когда раскаленный стержень как бы пронизывает насквозь: как живем? Чего не хватает, чтобы жилось еще лучше? И усиливается победная поступь. И приближается счастливый завтрашний день. Алексей Борисович ничего не скрывает от Вики, и с его слов она понимает, что это ни с чем не сравнимое ощущение — оставаться один на один с самим собой и чувствовать себя в ответе за всех. Одно только непонятно Вике: как выживает человек при столь огромной нервной нагрузке? Алексей Борисович говорит, что чувствует себя потом, как Христос после распятия.
Вика тихо произнесла:
— Тут тебя по телефону добивается молодой человек, говорит, что ты просил позвонить вечером.
Алексей Борисович приподнял голову. В одной руке Вика держала аппарат, в другой — трубку, зажимая ладонью микрофон. Алексей Борисович свел к переносью брови, продольная складка мудрости стала лепной. Так! Звонить мог только Миша, вернее, звонить могли многие, но упорно добиваться — только Миша. Бальные танцы… Флейта… Тьфу! «Флейта-позвоночник», — вдруг припомнилось откуда-то.
— Скажи, сейчас подойду.
— Одну минуточку, — пропела Вика в трубку. — Алексей Борисович сейчас подойдет.
— Все болит, — сказал Алексей Борисович. — Не дошло бы до врачей.
— А-алик…
— Ладно. Там… это самое… заклеила?
— Конечно. И знаешь, очень хорошо получилось. Я сначала обезжирила, протерла одеколоном, а потом залепила финским пластырем. Помнишь, который мы купили в Пицунде? Финский воды не боится, специальный.
