— Не вода, а чудо, — засмеялась Лена. — Голая ржавчина. Пусть Андрей моется первым.
А потом пили сухое румынское вино, и в сумеречной комнате потихоньку накапливалась вечерняя свежесть. В углу на табурете работал проигрыватель. Меланхолично крутила свои тридцать три оборота большая черная пластинка с концертом Вертинского.
Андрей сказал, что Вертинский удивительно идет к вечернему сухому вину. Лена промолчала, но на Олега снизошел внезапно стих. Сейчас его осенил Вертинский. Олег сказал, что бывают моменты, когда слушаешь его и такая охватывает тоска… О чем бы он ни пел. Сразу представляется дождливый вечер, мрачная теплушка на глухом разъезде, русские офицеры, бегущие от родины, грубый свет керосинок, синие пласты кокаинового дыма и на потных лицах офицеров желтые блики; блики на оружии, на черном оконном стекле. Люди молчат, тупо уставясь в одну точку, и отяжелевшие головы их никак не могут постигнуть всю глубину случившегося. И в этом чаду, в этой могильной отрешенности голос Вертинского — словно мостик из сейчас в никуда…
— Все это так, — сказал Андрей. — У тебя, старик, богатая фантазия, и самое удивительное, что она работает в такое жаркое время.
— Ты просто прелесть, Олег, — сказала Лена. — Последнее время ты стал так редко заглядывать к нам. У тебя какие-то изменения в жизни? Может, ты наконец повстречал девушку?
Олег погрыз ноготь на большом пальце и ответил не торопясь:
— На танцы ходить — я уже вышел из этого возраста. А библиотека, как вы понимаете, не место заведения знакомств.
— Можно подумать, — опять же Елена, — что среди твоих сослуживцев нет ни одной такой, чтобы…
— Не замечал, — сухо ответил Олег.
— Ты бы, Елена, кофию заварила, — попросил Андрей. — Да покрепче.
Олег проводил ее взглядом: маленькую, свежую после душа, в красной вязаной безрукавке и черных брючках, и вздохнул.
Ему вспомнилось, как на прошлой неделе он пригласил одну сослуживицу в кино. До этого они обменивались только взглядами.
Когда коротали время перед началом сеанса, Олег предложил посмотреть новый мебельный магазин, который был оформлен Андреем Гуркиным. Сослуживица на интерьер — ноль внимания. Она подтащила Олега к высокой тумбочке, на которой крепился светильник, и сказала шепотом, вбирая в себя воздух:
— Вот бы такую…
Лена принесла две чашечки кофе.
— Это она перед тобой культуру показывает, — заметил Андрей. — Я, например, пью кофе на русский манер, вон у меня глиняный горшок на пол-литра. Выпьешь — и чувствуешь.
— Где вы сейчас пропадаете?
— Мы за Волгой палатку сняли. Это изумительно. Мы с Еленой нигде еще так не отдыхали. От солнца и воды обалдеваешь. А утром умываться: вода холодная.
— Он мокрой тряпочкой по утрам глаза протирает.
— Елена, как всегда, шутит. Но я на твоем месте приехал бы на субботу и воскресенье. А? Это идея! Сегодня вторник, в субботу мы ждем тебя. Будем считать, договорились.
— И Неля приедет в субботу, — сказала Елена. — Хорошая девушка, с запросами.
— Это та, которая брала у нас книги? Да-а, с запросами. И ноги длинные.
— Ты его не слушай, Олег. Мужичку бы длинные ноги… Она у нас была минут пять — рта не раскрыла. Гуркин ее своей бородой испугал.
Андрей поскреб бороду. Была она действительно диковатая: рыже-серая, спутавшаяся, как шерсть на бездомной дворняге, и, по-видимому, ужасно жесткая. Ветер, по крайней мере, такой бородой не поиграет.
Олег любил дом Гуркиных. Когда бы ни приходил он, с его приходом начиналась веселая кутерьма: Елена хваталась за кофейник, Андрей выкладывал на журнальный столик свежие книги.
Но не высокие разговоры об искусстве, не стопы книг притягивали сюда Олега, а что-то другое, пожалуй, минутная, кажущаяся, но причастность к сложному и пока непонятному Олегу состоянию — супружеству. Приятная меланхолия всегда накатывала на Олега, когда он возвращался от Гуркиных. Он шел домой, вдруг став мудрым, все окружающее воспринимая особенно выпукло и в то же время как бы обособленно от себя. Вот хмурый вечер. У мокрого асфальта стальной блеск. Прошла девушка с правильным профилем. А вот идет он, Олег, чуть раскачиваясь по-матросски, зоркий и для всех загадочный, с интересной книгой в руке.
…Уже давно горел торшер и даже в горшке Андрея высохли остатки кофе, когда Елена потянулась и сказала, что она ужасно устала, а мужички, если хотят, могут продолжить беседу на кухне. Туда и переселились.
На кухне висели на стенах уродцы из древесной коры и набор кухонных ножей. Такими ножами, наверное, сражались воины Спартака.
Андрей ногой придвинул Олегу табурет, а сам сел на подоконник.
— У тебя на работе все нормально? — спросил он.
— Как всегда.
— А почему такой суетливый?
— Сам не знаю, — ответил Олег.
— Завидую тебе, одинокому и грустящему.
— И я тебе завидую, семейному и веселому.
— Зря так говоришь, — помрачнел Андрей. — Я, старик, уже полгода не работаю, живу мелкой халтурой, рекламными щитами. И знаешь, что самое жуткое? Мне мои институтские работы нравятся больше, чем те, что сейчас делаю. Если бы не Елена, давно смотался бы в какой-нибудь богом забытый уголок.
— Сейчас таких уголков нету.
