Машина легко катила по узкому асфальтовому пути. Старик знал, что проложен он был во время войны, когда изыскатели обнаружили здесь залежи первосортной нефти. А когда затихли пушки и самолеты возвратились на свои аэродромы, промысел закрыли: берегли природу. Старик входил в ту самую комиссию, которой предстояло решить, закрывать скважины или заставить природу еще потерпеть. Сейчас прошло уже более тридцати лет, за это время изменился не только климат, но и кое-что посерьезней: ценой потерь, ценой утрат вершилась какая-то перестройка сознания. Годы разрушали в человеке, казалось бы, безнадежно глухую стену — стену между сердцем и сознанием. Раньше, считал старик, все на земле существовало только благодаря сознанию, которое четким лучом уходит на годы вперед. Все остальное — сантименты. А если в тебе много сантиментов, тогда не мельтеши, иди вон в филармонию.
Что теперь вспоминать… В комиссии он был самый непримиримый. Он шел на все, чтобы отстоять промысел. Он не жалел ни слов, ни докладных в министерство, открыто презирал тех, которым бы в филармонию, а не в комиссию. Как они думают поднимать разрушенные города, чем думают питать боевую технику, которая может понадобиться в любую минуту? На учете каждая пригоршня горючего, а они — закрыть промысел! Стыдно говорить: из-за васильков-лютиков…
Через некоторое время старика отозвали. Начальство свое решение обосновало так: мы тоже считаем, что в твоей озабоченности есть доля правды. Но не кипятись, мы не последний день живем, разрушенные города восстановим, но эту, будь она неладна, редкую живность никаким приказом не поднимешь. Что детям скажешь?
А кому было говорить? Сын погиб в сорок третьем, на Ленинградском фронте.
Лес подходил к самому асфальту. Несмотря на яркие осенние краски, он выглядел мрачным, совсем не расположенным принимать гостей.
Странные чувства будоражили старика, рождали какую-то душевную суетливость. Ему казалось, что он припоминает эти места. В растерянности он крутил головой. Вроде здесь бывал он когда-то…
— Останови, голубчик, — попросил. — Вон у той сосны.
Отделясь от своих сестер, сосна вышла к самому асфальту, но заплатила за это дорогую цену: на ровном длинном стволе оставалось всего три-четыре уныло повисшие ветви. Конечно, он еще тогда обратил на нее внимание, просто не мог не обратить.
Шофер затормозил, откинулся на спинку и посмотрел на старика; мало-помалу он втягивался в необычную для него игру, все ему сейчас было интересно, и хотелось узнать, чем закончится сегодняшнее мероприятие.
Старик вылез из машины, постоял рядом, глубоко дыша, словно проверяя здешний воздух.
— Немного пройдусь, — сказал он.
«Шуруй-шуруй, — добродушно подумал таксист. — Чудит клиент. Что, интересно, ему здесь надо? Упорно выгребал прямо к сосне…»
Таксист посмотрел на ровный ствол, на тяжело обвисающие ветви. Сами отпали или кто-то обломал? Чтобы, допустим, заприметить место?
Когда за стариком затихло шуршание ветвей и потрескивание сушняка под ногами, шофер вылез на асфальт, потянулся до хруста в позвоночнике и взялся за тряпку. Он протирал машину с таким остервенением, будто хотел отшлифовать заново. Лесной воздух подействовал и на него: думалось обо всем понемногу, легко и свободно. Сынишку, как только подрастет, нужно определить в плавательный бассейн — пусть сызмальства умеет. Всемирную литературу выкупили полностью, теперь идет детская, тоже всемирная. Все чин чинарем, ни перед кем не стыдно. Одно только обидно: хоть бы в гости кто зашел. Все делаешь с таким напряжением, а другим совершенно наплевать. Объяснил бы кто, почему получается такая несуразица?
Интересно, что этот дед сейчас делает… Сидит на каком-нибудь пеньке или шастает, навешивая на себя паутину? Паутины в этом году ужас как много, даже в городских условиях. Конечно, неплохо бы всей семьей махнуть куда-нибудь в лесок, испечь картошки, чай заварить травами, пока еще не все травы позабыл. Только жаль, не выйдет: по воскресеньям в доме затевается большая уборка со стиркой.
В лесу было тихо и влажно. Крупные узорчатые листья сплошь укрыли землю. До удивления чист был каждый из них, словно нарочно омыт и положен на свое единственное место. Сквозь высокую плотную крону солнце до земли добиралось с трудом, и это тоже было прекрасно — листья, казалось, светились изнутри.
Старик чувствовал, как с каждым шагом, с каждым вздохом давно позабытая бодрость наполняет тело. Старческие слезы мешали видеть, он вытер их пальцем и до сердечной боли осознал, что не смог бы уйти из жизни, не испытав этой священной и высокой сопричастности природе. А он еще возмущался, когда его отозвали из комиссии и сказали, что без цветочков-лютиков страна так же не может жить, как и без нефти! Со временем он стал подозревать, что ранняя отставка была вызвана именно его постоянной непримиримостью, его глубоким убеждением в том, что если заниматься одними цветочками — проку не будет.
