Стефана забила дрожь словно он, из опасного хищника, превратился в маленькую антилопу, угодившую в когти голодной львице. Но это не сбавляло волнующие желание, только усиливало. Оно напрочь сжигало кожу и бурлило в его крови, такой для неё необходимой.
Парень притянул упругие бедра к себе, вновь сжал их, и нырнул внутрь неё так быстро и глубоко, что Кассандра впилась ногтями в его спину, расцарапав её в кровь. Брюнет зашипел, и за секунду этот глухой звук смешался со протяжным стоном, когда тот с силой погружался в девичью нежную плоть. Черноволосая ведьма изо всех сил стиснула его ногами; и он почувствовал, как холодные стенки влагалища сужаются, и приятная теснота сдавливает член. Молодой человек приподнимал и опускает её таз в ритм своим фрикциям и готов был сразу кончить, испустив ведьма ещё один сладостный вопль.
Безумное жужжание мух и протяжные стоны наполняли собой хижину, заглушая за стеклом, затянутым морозным узором, завывание метели. Разразившийся с наступлением вечера снегопад гнал кружившиеся хлопья и с яростью налетал в окно, издавая такой пугающий стук, что могло показаться будто застеклённая рама вот-вот треснет, впустив в помещение этот лютый мороз, бушевавший снаружи. На улицу было страшно выйти: звери и птицы попрятались, люди плотно позахлопывали двери и створки, на деревья сгустились сумерки, а пушистое ледяное одеяло укрыло их кроны. Но лишь одна заблудшая душа не боялась беснования природы; невысокого роста старик шагал твёрдо и уверенно по растущим сугробам, плотнее запахиваясь в своё темно-коричневое пальто. Его твидовая кепка острым козырьком скрывала серые безжизненные глаза, двуствольное ружьё висело на правом плече стволами вперёд, так, чтобы можно было быстро взять наизготовку, а на поясе безвольно свисали два мёртвых кролика. Ветер и метель кружились вокруг словно его совершенно не задевая. И голос его хриплый исполнял какую-то малознакомую песнь, подпевая вою ветра.
— Жизнь эта очень коротка, как пахнут цветы. — вторил старик в ритм свищущей метели. — Уж очень коротка эта жизнь…
Стоило ему подойти к ветхому домишке, как посторонние странные звуки, будто бы кому-то стало плохо (хотя на деле очень даже хорошо), заставили встрепенуться и замереть напротив двери. Он вслушался в неведомый шум, исходящий из его дома, прислонив ухо к старым доскам, затем непонимающе тряхнул головой и резко толкнул дверцу от себя. Но она не поддалась — только громко скрежетала.
— Вот те раз! — вскликнул старик и повторил толчок, но уже плечом. — Запёрлись разбойники, должно статься!
Хозяин хижины подошёл к окну, попытаясь всмотреться, через морозные рисунки на стекле, в то, что происходит внутри, и кто же посмел проникнуть в его скромные хоромы; и тут же обомлел, когда увидел над потолком кружение маленькой чёрной тучки необычных насекомых, а у стены два обнажённых тела парня и девушки. Большего всего старика напугал внешний вид незнакомки — её бледная, как снег, кожа, нечестивые жёлтые глаза и сильная худоба. «Ведьма, ёшкин кот! Руку на отсечение даю — по истине, колдунья!». Однако, безобразные порезы на теле распутного безбожника, что прелюбодействует с нечестью, тоже заставили мурашки забегать на старческой коже; молодые, необычайно красивые люди, с чёрными, угольными и смоляными волосами, отдавались страсти в тьме одинокой хижине, единственным освещением которой были язычка врывающегося из задвижки печи и тусклый белый огонёк керосиновый лампы, выглядели как бесы, а звуки теперь, что они издавали, напоминали страшный вой, крики и скулёж чертей.
— Услышьте, Боги! — шёпотом взмолил он, пятившись назад. — В жизни, в смерти…я вас славил, Матерь Миранда. Чур меня! Чур…
И, истово перекрестившись, торопливо устремился назад, ногами увязая в сугробах.
