Лестница осталась позади, а дверь в репетиционный зал была приоткрыта. Оттуда тянулась тонкая полоска света, и слышалась тихая музыка. Я заглянул внутрь. Мишеля видно не было, зато за роялем сидела Алиса, медленно перебирая клавиши. Она наигрывала что-то мелодичное, знакомое до рези в грудной клетке, но я никак не мог вспомнить этот мотив. Точно что-то из Чайковского. Свет падал ей на лицо, и оттого Алисина бледность стала желтоватой, светлые волосы тоже приобрели золотистый оттенок. Я засмотрелся – так увлеченно младшая Эйдлен играла на рояле, и такая красивая, филигранная музыка лилась из-под ее пальцев.
– Это «Гроза» Чайковского, – уверенно кивнула Крис, и, тем самым, заставила меня отвернуться от Алисы.
Музыка мгновенно прекратилась: Эйдлен услышала нас и отдернула руки от клавиш, словно мы застали ее за постыдным. Ее щеки вспыхнули слабым, розоватым румянцем, и она поднялась из-за инструмента.
– Мишель, – окликнула она. А я, повернувшись, вздрогнул. За моей спиной стоял старший Эйдлен, и сколько он уже там находился – неизвестно, слишком уж тихи были его шаги.
– Рад, что ты решился, – с усмешкой протянул Мишель, просочившись мимо нас с Кристиной и подошел к роялю.
У него на плече висела большая спортивная сумка с чем-то объемным, но нес он ее легко. И я понял почему, как только Мишель достал содержимое – внутри стояла упакованная новая коробка с восемью винными бокалами.
– Проходи, не стесняйся.
Мы с Крис одновременно сделали шаг вперед, но я обогнул ее и подошел ближе, начиная догадываться, в чем будет заключаться наше пари.
– Зачем вам эти бокалы? – полюбопытствовала Крис, и Мишель мельком обернулся на нее. Мне не понравился взгляд, которым он на нее посмотрел – небрежно, скептично, с толикой надменности. Но Мишель Эйдлен на всех смотрел так, будто публика обязана была ему поклоняться.
– Затем, – растягивая слова, начал он, – чтобы выяснить, чей голос сильнее.
– Бред, Мишель, – заявил я. – Мы разозлим охранника, потом будут проблемы…
– Тебе нужен Орфей или нет? – поинтересовался Мишель. – Если нет, то петь его буду я, а бокалы мы с Алиской домой заберем.
Стиснув зубы, я позволил ему вытащить все восемь бокалов из коробки, выставляя их на крышку рояля. Они стояли в ряд, все как один – красивые, ровной овальной формы, чуть переливающиеся перламутром. Даже жаль будет такие бить.
Крис смотрела недоверчиво – и на бокалы, и на Мишеля с Алисой.
– Разве это возможно?
– Проверяй, чтобы все были целые, – проигнорировав Кристину, кивнул мне на бокалы Мишель. Подойдя к ним, я пристально осмотрел каждый на отсутствие трещин и одобрительно махнул рукой, мол, целые.
Алиса по велению взгляда Мишель подошла и взяла два. Было решено поставить их по одному на парту, где сегодня на занятиях заполнял документы педагог.
– Суть проста, – начал Мишель, – тот, кто разобьет голосом все три бокала – победил. В случае, если мы оба разбиваем, то четвертый станет решающим.
– А если и четвертый разобьете? – опять встряла Крис, усевшаяся на сцену и теперь болтающая ногами. То и дело тяжелая подошва ее берцев билась о деревянные подмостки.
– Такого не будет, – отмахнулся Мишель. Алиса поставила первый бокал, и он вальяжным жестом руки, облаченной в черный кашемир лонгслива, пригласил меня к парте.
Как только я приблизился на нужное расстояние, то понял, что дыхание по-обидному сперло, по закону подлости. Словно забыв, как правильно брать ноту, я закрыл глаза и попытался настроиться, прокручивая в голове тысячи уроков в московской консерватории – нас же учили всему. Я занимался музыкой с трех лет, а вокалом – с пяти, и взять ноту ре второй октавы также просто, как наиграть детскую песенку на фортепиано. Но звук застрял в грудной клетке.
Я смотрел на бокал и понимал: все, что от меня нужно – его разбить. Поэтому все-таки глотнув воздуха, я медленно, на выдохе начал с соль первой октавы, постепенно повышая голос и задерживая дыхание на ре второй октавы. Голос отзывался эхом от высоких потолочных сводов репетиционного зала, но не хватало его силы, поэтому я попробовал взять ноту ми. И тянул все громче, выше, пока бокал не треснул. И дыхание кончилось.
– Засчитано, – улыбнулся Мишель. – Но считай, тебе повезло. Ты даже не выяснил, какая у бокала частота.
Он достал из сумки бутылку с водой и вымочил руку, а потом, взяв нетронутый бокал за ножку, бережно скользнул влажным пальцем по ободку. Звук, исходивший от этого трения, был еле различимый, и частоту я распознать не мог.
– Неужели ты слышишь?..
– А ты нет? – с усмешкой спросил он, поставив бокал на парту и встав туда же, где недавно стоял я. Эйдлену стоило только рот открыть, как звук уже полился из него, и я завороженно смотрел. Пение Мишеля гипнотизировало – даже Кристина перестала стучать пятками по сцене. Судя по звучанию, он взял ноту гораздо выше той, которая поддалась мне. И если мой бокал просто треснул, то стекло Мишеля разлетелось на куски, осыпаясь на деревянный пол.
– Еще раунд?
– Не надо, – хрипло отмахнулся я, опустив взгляд. – Бессмысленно.
