– Сегодня вам скажут, на сколько вы осуждены. А пока собирайтесь с вещами и выходите из вагона.
– А я на сколько?
– А мне как дали?
– А меня надолго ли упекли?
– Скоро вам всем скажут, возможно даже и сегодня, — ответил всем сразу второй полувоенный. — А вам, — обратился он к добровольцам, — скажут через несколько минут.
В вагоне стало на пять человек меньше. Ушли все обладатели теплой одежды и прочной обуви.
– Мародеры, навербовать навербовали, а одеть не догадались, — сказал кто-то вслед ушедшим.
Может быть, из вагона вышло бы значительно больше народу в сносной одежде, но этого не случилось по чисто психологической причине: мы ехали, тая в душе уверенность, что коль никто нас так и не судил, то и никаких сроков заключения мы не имеем, что везут нас "просто так", для разгрузки тюрем, и мы с затаенной надеждой ожидали, что вот-вот нас догонит какая-то правительственная эстафета с приказом о немедленно возвращении домой на свободу.
Наивные, незрелые мечты! В те дни мы все еще не представляли, что то, что с нами происходит, — это всерьез и надолго.
Наконец-то неизвестность кончилась и для нас. Нам объявили приговоры — пусть неправильные, незаконные, — и теперь оставалось только ждать прибытия на какое-то
"свое место", откуда можно будет написать жалобу на неправый суд.
Произошло это в Красноярске, когда после длительных маневров нашу походную тюрьму загнали в тупик и наши чуткие уши уловили отдаленные звуки отодвигаемых дверей. Мы поняли, что в вагоны заходят неспроста: время обеденной кормежки еще не пришло, а уголь еще был.
– Наверное, опять вербовщики из леса, — сказал кто-то из нижних жильцов, у которых не было никаких шансов глянуть на белый свет через окно.
– Пожалуй, так и есть, — отозвался Артемьев. — Здесь могут вербовать на Тайшет, потому как не живут там долго люди, умирают от износа или убиваются. Вот и пополняют кадры время от времени, благо резервы большие имеются завсегда.
– Откуда тебе известны такие подробности, Кудимыч? — Артемьева и здесь, с моей легкой руки, все называли не по фамилии, а по отчеству, вкладывая в это и уважение и сердечность.
– Да уж боле некуда отсюда везти; тут прямая дорога на Тайшет или еще куда на север.
Но наши прогнозы на сей раз были ошибочны. Снаружи послышался скрип снега и знакомый звук отпираемого замка, а вслед за ним — лязг тяжелой щеколды. Широкая дверь отодвинулась почти на метр, и вслед за волной холодного воздуха в вагон взобрались Двое румяных здоровяков из лагерного персонала в Длинных армейских полушубках, перекрещенных ремнями. За ними снаружи мелькнул винтовочный штык охранника, закрывающего дверь.
– Внимание! — сказал один из вошедших и не торопясь достал из своей объемистой сумки увязанную пачечку тонких папок размером в пол-листа писчей бумаги- Слушайте приговоры суда, — продолжал он, не глядя на нас.
В вагоне наступила та тишина, которую обычно называют могильной… Были слышны лишь слабое потрескивание в печке, хрустящий снег под ногами стрелка у вагона да шелест страшной бумаги в руках пришедшего.
Четыре ряда давно не бритых арестантов выровняв лист по кромкам нар: верхние-поджав под себя ноги нижние — опустив на пол.
– Артемьев Константин Кудимыч! — назвал глашатай фамилию, стоявшую по алфавиту первой.
– Здесь я, — ответил старик и замер с широко открытыми глазами.
– Осужден особой "тройкой" НКВД по Ленинградской области сроком на десять лет по статье КРА.
– Сколько лет? По какой статье? — переспросил обалдевший Кудимыч.
– Я же сказал — десять лет. А статья эта означает: контрреволюционная агитация.
– Какую же я агитацию делал, гражданин начальник?
– Мы не знаем, что вы там агитировали, — ответил второй пришелец, принимая "объявленную" папку первого. — Здесь нет вашего следственного "дела, а только формуляр с текстом приговора.
Между тем первый уже раскрыл новую папку:
– Блинов Егор Иванович!
– Тут я! — испуганно ответил мой сосед и привстал
– Осужден той же "тройкой" на восемь лет по статье КРД.
– А это что за статья? — спросил кто-то с против положенных нар. Блинов, видимо, так растерялся, что успел даже спросить, что это за новейшая статья в советском законе.
– КРД означает контрреволюционную деятельность, — снова ответил второй, засовывая "дело" в сумку. — Чтобы не тратить зря времени, мы будем являть только сроки и статьи. А судила вас всех ленинградская "тройка".
Первый между тем вынимал очередную тоненькую папочку с очередным сроком:
– Ефимов Иван Иванович!
– Я!
– Восемь лет по статье КРА.
– Иванов Борис Сергеевич, он же Меченый, он Игнатов!
– Здесь, — сипловато ответил Меченый.
– Десять лет по статье СОЭ!
– Это что еще за СОЭ? — удивленно спросил уголовник.
– Социально опасный элемент.
– За что же десятку всыпали? Меня же не на "деле" брали!
– А вы делом никогда и не занимались: ваша профессия была воровство или иные уголовные занятия.
– Я говорю, что перед арестом я никакого преступления не совершил, — пытался оправдываться бывший преступник.
