– А тут, пожалуй, все осуждены не за конкретные проступки, а за прошлые прегрешения и ошибки, — ответил представитель органов НКВД, оглядывая обросших, грязных и истощенных людей. — И давайте соблюдать тишину и порядок.
– Какой тут, к черту, порядок, — сказал оказавшийся внизу Карзубый и, смачно сплюнув, полез на нары.
Второй агент попытался было остановить уголовника, но первый качнул головой: дескать, пусть лезет-и продолжал свое дело, взяв в руку очередной листок:
– Костромин Яков Сергеевич!
– Здесь, — робко и тихо ответил пожилой человек, спавший рядом с Артемьевым.
– Десять лет по статье КРД! — Как вы сказали?
– Я вам ясно сказал: десять лет!.. — Малоземов Григорий Ильич!
– Я! — чужим, как бы осевшим голосом ответил Григорий, весь напрягаясь.
– Восемь лет по статье КРА! Гриша молча посмотрел на меня и криво улыбнулся. Посланцы закона продолжали называть фамилии и объявлять приговоры. Тишина нарушилась уже после первых сообщений, а по мере новых и новых приговоров еле сдерживаемый гул нарастал. Костромин сразу же забился на свое место, и вслед за тем оттуда послышались глухие звуки, похожие на рыдания. Под нами кто-то надсадно охал.
– Тихо, граждане, успокойтесь! — кричал объявляющий.
– Хорошо вам быть спокойными — вы не получили Десяти лет неизвестно за какие проступки.
– Приказываю помолчать! — уже строже приказал второй. А с нар то и дело раздавалось:
– А меня за что? Это же несправедливо!
– Нам ничего не известно, напишите жалобу с просьбой пересмотреть "дело", — разъяснял первый после того, как все приговоры были объявлены.
– Не виноват я ни в чем. За что же такая кара?!
– Повторяю еще и еще раз: никакими сведениями мы не располагаем, кроме зачитанных. Обо всем, что вам непонятно или несправедливо, обжалуйте в высшие органы власти по прибытии на место.
– А где то место? Когда привезут?
– Не беспокойтесь, скоро доставят. — И первый, видимо старший, взялся за длинную дверную скобу…
Когда вскоре поезд тронулся в путь, наступило тягостное молчание. Но в этом надоедливом перестуке мне слышался, как в бредовом сне, уже новый смысл: "де-сять-лет, восемь-лет, десять-лет, восемь-лет", сменяемый нелепой, доводившей до сумасшествия аббревиатурой:
– КРА.
– КРД.
– КРА.
– КРД.
А по мере размышлений мучительным рефреном: аббревиатура сменялась мучительным рефреном:- За что?
– За что?
– За что?
– За что?
Рядом со мной тихо постанывал молчаливый Блинов, перевернувшись вниз лицом. Григорий Ильич, вытянувшись во весь рост, словно окаменелый, не мигая глядя в потолок. Артемьев сидел на грязном полу и с каким то ожесточением шуровал кочергой в печке, а она сердито гудела и брызгала стремительными искрами. Два его соседа сосредоточенно курили, и лишь отражение пламени в мокрых глазах говорило о горе и муках. Каждый по-своему переживал свою беду. Не меньше нас были озабочены и уголовники. Они неожиданно посмирели. Еще недавно они были уверены, что дали и. от силы по два-три года и свобода не за горами:
– Подумаешь, срок: зиму — лето, зиму — лето, — шутил Чураев.
К их великому разочарованию, все они получили по десять лет, даже больше, чем некоторые контрики. Их возмущению не было конца.
– Не обидно, если бы взяли лягавые на крупном деле, — бушевал и сквернословил Меченый, — а тут всякой мокроты по какой-то неведомой "сое"- десять лет!
– Глубокую клизму всунул тебе товарищ Ежов из этой "сои"… — съязвил со злостью кто-то из политических с нижних нар.
– Не горюйте, корешки, больше "петушка" не продержат: в сорок втором году выскочим по амнистии двадцатипятилетия Великого Октября…
Я слез со своего эшафота и, шатаясь от качки и горя, подошел к лежащему Костромину. Он все еще охал на холодных голых нарах, зарыв голову в затасканную одежонку.
– Успокойтесь, пожалуйста, ведь нам всем нелегко, — сказал я, осторожно потрогав его за ноги.
Артемьев, бросив на меня косой взгляд, снова повернулся к печке и зашмыгал носом. Костромин затих, продолжая вздрагивать, как от озноба. Потом приподнялся на локте и посмотрел в мою сторону, все еще не видя меня. Наконец на лице его появилось подобие улыбки. Он сел, сделал непроизвольный жест правой руки к переносице и снова сник. Я понял, что он совсем недавно носил очки.
– Три месяца ищу, все забываю, что у меня их нет… Ну, зачем, спрашивается, отбирать очки? Ведь это же глаза, зрение! Никак без них не могу привыкнуть, живу как слепой.
– Киркой и кувалдой и без очков можно работать, — озлобленно проворчал сверху Чураев, тяжко переживая свою десятку. — Да и ежовцам неприятно очкариков в колоннах видеть — все интеллигенция, — протянул он с издевкой.
Осторожно, стараясь никого не задеть, я присел к Костромину:
– Вы откуда?
– Псковичанин, коренной.
По виду он казался вдвое старше меня, и его покрасневшие от слез глаза бередили мне душу.
– Извините за непрошеное участие, но мне хотелось чтобы вы успокоились.
– Спасибо, молодой человек, мне уже стало легче.
– Он вылез из своего закута и притиснулся к сидевшим печки.
