Яков Сергеевич работал старшим экономистом в окружном статистическом управлении. От него мы услышали, как в угоду гладким донесениям в область его начальник постоянно требовал приукрашивать и округлять разного рода сводки и отчеты, если показатели из районов были ниже предыдущих.
– Ведь эти приписки — явный подлог, понимаете, подлог! А вдруг какая-нибудь дотошная и объективная ревизия стала бы проверять и сличать отчеты с мест с нашим отчетом и нашла несовпадения? Кто окажется виноватым? Конечно, не начальник, а инженер-статистик… Так оно и оказалось: начальник остался на свободе, а меня — на целых десять лет…
– Чушь какая-то! Зачем? Кому нужна такая статистика? — возмутился один из гревшихся у печки.
– Понять не так уж и трудно, — раздался приятный голос за нашими спинами. Это сказал Городецкий, высокий и тощий, как Дон Кихот, преподаватель географии, редко выбиравшийся из своей берлоги. — Ни один начальник не рискнет сообщить своему руководству неприглядные цифры.
– Но если все будут завышать отчетные данные, то что же получится?
– А ничего не получится… Статистика будет показывать неизменный рост, а экономика фактически будет неизменно падать…
Кто-то запротестовал:
– Как же так? Выходит, что газетам нельзя верить?
– Газеты печатают только то, что им дадут, — сказал я. — О частностях, об отдельных показателях передового хозяйства, и не больше. И только в процентах. Газетам строжайше запрещено публиковать какие бы то ни было итоговые данные в целом по колхозу или заводу.
– Почему?
– Пожалуй, действительно потому, что статистика была бы не в нашу пользу.
Когда я рассказал Григорию историю Костромина ч беседу о статистике, он не удивился.
– Это все из той же оперы под названием "Взирай на назначившего тебя!".
– Твой цинизм мне не нравится…
– А мне-твоя непроходимая наивность… Ведь это ж политика, а у нее — свои цели, — рассердился он.
– Давай разберемся на примере нашего статистика-инженера, — заговорил он снова после того, как, соскочив с нар и стрельнув у кого-то на цигарку, устроился поудобнее. — Разве хватит духу и гражданского мужества у его начальника, да и любого нашего руководителя, подписать отчет о невыполнении плана, или что сев не закончен вовремя, или кормов на зиму не заготовлено сколько положено, а трава осталась под снег нескошенной?! Шутки, Иван! Вот и врут, приписывают… И многие знают, что кругом вранье, а молчат. Почему? Да все потому, что расплачиваться за правду приходится дорого… В лучшем случае лишат премии или уволят под любым благовидным предлогом, а в худшем — создадут "дело" и отправят на каторгу, как нашего статистика. И не со старым бубновым тузом на спине, а с новоизобретенным знаком — КРД. И выдумал же какой-то мерзавец: контрреволюционная деятельность…
– Священный Байкал!
Не помню, кто первый произнес эти слова, когда наша походная тюрьма замедлила движение и, подрагивая, остановилась. Кандидаты "на перековку" прилипли к зарешеченным люкам, а раздатчики пищи подкатили санки к дверям.
То была станция Байкал, что у самого истока красавицы Ангары, единственной реки, вытекающей из нашего величайшего озера.
Славный, священный Байкал, воспетый в русских сказаниях и песнях, предстал перед нами оледенелым, когда эшелон выгрохотал за пределы застроенной части станции и затрясся по самому берегу озера. У обоих люков сгрудилось столько любопытных, что в вагоне совсем потемнело. На счастье, открытые люки оказались на озерной стороне, а поезд пыхтел не спеша по Кругобайкальской дороге, и все желавшие посмотреть на это чудо природы могли удовлетворить свое любопытство.
Стояла середина зимы, и перед взорами простиралась лишь беспредельная снежная равнина, озаренная огромным диском негреющего оранжевого солнца.
Далеко на юге, за снежным маревом, виднелась широкая темная лесная полоса, отделяя зимнее светло-синее небо от белого простора Байкала. Эта темневшая полоса была не чем иным, как хребтом Хамар-Дабан, огибающим всю южную оконечность озера на десятки километров.
– Какой величественный простор! — мечтательно Произнес Городецкий, пристально оглядывая снежную Даль сквозь доставшуюся ему дырку между головами.-
А как великолепно оно летом, сколько художников и поэтов вдохновило оно своей красотой!
– Вы, видать, здешний или геолог, — сказал я ему.
– Ни то и ни другое, — ответил он, отрываясь от люка и грустно улыбаясь. — Я географ. Мне положено знать о природе несколько больше, чем сказано в учебниках. А кроме того, я здесь бывал…
– А почему бы вам не рассказать об этом крае? — неожиданно предложил Малоземов. Просьбу Гриши шумно поддержали:
– Расскажите! Просим!
– В стихах или в прозе? — отшучивался Городецкий.
– Можно и в стихах!
– Трави в прозе, господин географ!
– До стихов ли теперь, душа огрубела…
– Давайте прозой, только погуще.
Колеса продолжали отстукивать свое извечное "туку-тук, туку-тук", вагон время от времени колыхало из стороны в сторону, и под этот неумолчный ритмический перестук Городецкий, весь преобразившись, повел урок:
