— Отличная мысль, — восхитился Просиндеев. — И раскрутка дармовая, и из тюрьмы в любом случае выкатится. А ты сам-то чей будешь?
— Как чей? — не понял Ефим.
— Ну, Путина, Лужкова, Чубайса? Чей ты? Может, дурашевский?
— Сам ты дурашевский, — разозлился Береславский.
Тут Просиндеев понял, что Ефим не слышал о Дурашеве. Так оно и было. Виктор Петрович Дурашев старался не светиться в телеке, а Береславский старался телек не смотреть. И не читать газеты. И не слушать радио, если оно говорило о политике.
— Ты что, и в самом деле, сам по себе? — изумился Ленька.
— Я всегда сам по себе, — отрезал Ефим. — Кстати, Лень, если тебе нужна рейтинговая «стори», то я отвалю красивых подробностей про Сашку.
— Я видел, наши конкуренты сделали с ним репортаж из тюрьмы. Пипл-метры* на повторе передачи чуть не зашкалили.
— Подумай на эту тему. Если согласитесь, у вас будет эксклюзив. Гарантирую.
— Хорошо, подумаем обязательно. Это интересно.
Они попрощались, и Ефим поехал в типографию «Беора».
Начальник типографии, спокойный и надежный Филиппыч, встретил Ефима радостно:
— Ну, что, Сашку скоро выпустят?
— От нас зависит.
— Если в самом деле так — ставь задачи.
— Ты отпечатаешь мне два миллиона А-третьих форматов в четыре краски?
— Отпечатаю. С двух сторон?
— С одной. «Четыре плюс ноль».
Они подошли к гордости «Беора», старенькому «Хейделю», которого Ефим уже заложил и собирался сегодня же эту операцию повторить.
— Давай считать. — Филиппыч поднял голову. — У нас за один прогон кладется две краски. Значит, на плакат нужно два прогона. При скорости… Тебе качество какое нужно?
— Среднее. Сашкин портрет и описание его деяний.
— Понятно. Значит, с учетом возраста, — он любовно погладил серый лоснящийся бок офсетного пресса, — будем шлепать пять тысяч краскопрогонов в час. Два миллиона на пять тысяч, получаем…
— …четыреста рабочих часов. Чуть больше месяца работы, — подвел итог Береславский. — Отменяется.
— Жаль, — огорчился Филиппыч.
— Ничего, вы тоже пригодитесь, — утешил его Ефим. — В этот месяц всем будет тошно. Я найду, где напечатать. В принципе, я уже почти договорился с Озерным.
Он поехал в офис, где Сеня Тригубов подготовил новые эскизы. Эти понравились Ефиму гораздо больше. Семен использовал фотографии из многочисленных офисных альбомов, благо, с учетом увлечения шефа, недостатка в сюжетах у него не было. Выбирать старался снятые с нижних ракурсов, и не самые послед-ние, когда Толстый все же был похудее. Кроме того, при изготовлении электронного коллажа, он увеличил Сашкины габариты по сравнению с размерами изображений жены и детей.
Композиция была несложной. На первом плане — суровый толстяк, по-видимому, только что порешивший пучок бандитов. Рядом с ним — влюбленно смотрящие на него жена и дети. И на заднем плане, фоном — многочисленное столичное население, нуждающееся в защите бесстрашного Сашки.
— Отлично, юноша! — поощрил Ефим.
Семен, бывший на три года старше Береславского, только хмыкнул.
— Работая с тобой, научишься лепить всякую гадость, — сказал он.
— Во-первых, это невежливо, — заметил Ефим. — А во-вторых, это слизнуто. У Карлсона.
— Какого? — не понял Сеня.
— Который живет на крыше.
И поехал в расположенную сразу за кольцевой автодорогой (так дешевле аренда и меньше зарплаты) новую типографию, к Геннадию Озерному.
— Здорово, Озорной!
— Озерный, — поправил Геннадий. Он не любил, когда Ефим называл его Озорным, Речным, Морским или Источниковым.
— Ладно, хвастайся своей обновкой.
Строго говоря, Геннадий здесь хозяином не был. Хозяева были где-то «за бугром». Но он с гордостью повел Ефима в машинный зал.
Да, уж! Это не беоровская типография! В первой части на специальных платформах стояли высокоскоростные фотовыводные устройства. Их задачей было, получив файл с плакатом заказчика, разложить его на четыре основных цвета и вывести, соответственно, четыре фотоформы. С безумным разрешением и, что немаловажно, с высокой повторяемостью. Формы выходили последовательно, одна за другой, и даже на восьмой фотоформе каждая точка, засвеченная лазерным лучом, отклонялась от такой же на первой форме не более чем на пять микрон!
Далее стояли копировальная рама и проявочный процессор.
Полученная ранее фотоформа накладывалась на алюминиевую пластину (будущую печатную форму) с нанесенным на ее поверхность чувствительным слоем и засвечивалась мощной ультрафиолетовой лампой. В проявочном процессоре эта пластина проявлялась и промывалась, после чего готовую печатную форму натягивали на формный цилиндр офсетной машины.
Офсетная же машина, пятикрасочная, первого формата (восемь обычных «писчих» листов сразу), шлепала за один прогон полноцветный плакат, да еще и лаком покрывала!
— Какая у нее реальная скорость? — не скрывая зависти, поинтересовался Ефим.
— Как в паспорте: 18 000 оттисков в час!
— Блестяще! — восхитился Береславский. — Значит, если на одной форме можно положить четыре формата А3, то ты напечатаешь мне два миллиона оттисков меньше чем за сутки! А если я ограничусь миллионом, то вообще полторы смены.
— Чего это я должен печатать тебе миллион?
