– Шумный, грязный, переполненный. – Флоренс пускается в описания ужасов поездок в подземке. Я слушаю вполуха, лавируя между проносящимися со свистом автобусами и целеустремленными бегунами трусцой, которые выскакивают на дорогу передо мной.
– Но я рада, что съездила, – продолжает подруга. – Эта новая книга Ноя Пайна станет очередным бестселлером. Поверить не могу, что меня выбрали для записи аудиокниги. Она еще даже не вышла, а меня уже просят озвучивать других авторов.
– Класс. Твоя мама, наверное, в восторге.
Флоренс сияет:
– Конечно.
Я испытываю укол зависти: подруга росла с родителями, которые поддерживали все ее мечты. Даже когда она мечтала стать бродвейской актрисой. Сьюзан не заставляла дочь заниматься преподаванием или какой-нибудь бездушной технической работой только потому, что это хорошо оплачивается. Флоренс любит мать, но вряд ли когда-нибудь поймет, как ей повезло: мама поощряет ее выбирать тот жизненный путь, который нравится дочери. И с радостью поддерживает ее за руку, когда Флоренс идет по своему пути, куда бы он ни привел – в тупик или к горшку с золотом.
– Столько перемен за такое короткое время, – замечает подруга.
– Ага. У тебя первый крупный проект… А ко мне вернулась давно пропавшая сестра.
– Можно ли поверить, что всего три недели назад мы сидели в том баре и спорили, какую фамилию мне взять – Оделл-Фокс или Фокс-Оделл?
Я качаю головой и вливаюсь в поток машин, ползущих по Бату с его невыносимым односторонним движением.
– Я скучала по тебе, – признается Флоренс.
– Я тоже.
– Правда?
– Да, – я поглядываю в зеркало заднего вида. – Почему ты сомневаешься?
Краем глаза я замечаю, как она пожимает худенькими плечиками:
– Оливия вернулась.
– И?
– И я подумала, что в твоей жизни для меня уже не будет столько места, как раньше. И, безусловно, это правильно.
– В этом нет ничего безусловного. Ты мне такая же сестра, как и она. И всегда будешь такой. Возвращение Оливии ничего не меняет.
– Точно?
– Да! Ты одна из самых важных людей в моей жизни, Флоренс. Господи, я же знаю тебя с семи лет. То есть девятнадцать лет. Если бы наша дружба была человеком, она была бы уже достаточно взрослой, чтобы пить. Спокойно стояла бы в очереди в клуб, и ей даже не понадобилось бы поддельное удостоверение личности.
Флоренс запрокидывает голову и хохочет.
– Она достаточно взрослая, чтобы голосовать, – продолжаю я. – Водить машину. Пилотировать самолет. Она может легально покупать ножницы и заниматься сексом.
– Надеюсь, она не перепутает последние два пункта.
Я улыбаюсь.
– То есть, – делает вывод подруга, – ты хочешь сказать, что наша дружба настолько взрослая, что может вполне легально сосать член?
– Да.
Теперь хохочем мы обе. Я чувствую прилив любви к Флоренс. Она – моя семья во всех смыслах. Во всех, кроме кровного родства.
– Просто у меня нет сестры, – откровенничает подруга, – а благодаря тебе я чувствую, что она есть.
Мы встаем в пробке. Я ставлю машину на ручник и поворачиваюсь лицом к Флоренс. Хочу, чтобы она видела, что я говорю искренне:
– И так будет всегда.
Добравшись до родительского дома, вручаю Флоренс кувшин холодного пиммса[35] и отправляю в сад, а сама иду наверх искать Оливию. Когда мы приехали, мама сообщила, что сестра отдыхает после особенно утомительной утренней поездки в полицейский участок. Я ожидаю увидеть ее свернувшейся калачиком на кровати, измученную и вспотевшую, но она застегивает последнюю деревянную пуговицу на платье цвета слоновой кости – летящем, в романтическом стиле, с завязками на талии и рукавами-фонариками. Просто поразительно, насколько Оливия красива. И становится еще краше каждый раз, когда я вижу ее: темные ресницы, угловатое лицо, длинные блестящие золотистые волосы. Она держится так уверенно. Я думала, что если сестра когда-нибудь вернется, то окажется пустой человеческой оболочкой, пугливой и неловкой, чувствующей себя неуверенно в окружающем мире. А Оливия не такая. Гидеон говорил о ее ночных страхах и тревоге, о том, как ей тяжело и одиноко, но, глядя на нее сейчас, этого не скажешь.
Мы обнимаемся, прижавшись вплотную, и я чувствую ее худобу. Вдыхаю ее аромат – ежевика и ночной жасмин.
– Я правда соскучилась, – шепчет она, уткнувшись мне в плечо.
– И я по тебе, – отвечаю я, когда мы отрываемся друг от друга.
– На этой неделе у меня еще один сеанс с Гидеоном. Мама и папа работают, ты не могла бы опять заехать за мной?
– Конечно.
Я присаживаюсь на кровать. Она крутит подставку для украшений на туалетном столике, и я узнаю кулон, который она выбрала: изумруд на изящной золотой цепочке. Мама обожала это украшение – дедушка Обри подарил его бабушке на их первую годовщину свадьбы. Я тысячу раз выпрашивала его у мамы, а она всегда отшучивалась:
– Будет твоим, когда умру.
– Всё в порядке? – спрашивает Оливия.
Я хмурюсь и чувствую, как глубокие морщины неодобрения прорезают лоб.
