– Да, всё хорошо, – я пытаюсь улыбнуться, хотя меня гложет зависть. Я знаю, что неправа: скорее всего, Оливия увидела кулон и, как и я, влюбилась в него. И после всего, что она пережила, разве мама могла отказать ей в этом изумруде?
– Ты уверена? Потому что…
– Гидеон, кажется, супер, – перебиваю я, пытаясь сменить тему.
– О да, он действительно меня слушает.
– Разве это не обязанность всех психотерапевтов?
– Ну да, но у некоторых получается лучше, чем у других. Из тех троих, к которым я хожу, только он беспокоится, как я себя чувствую и чего хочу, а не выдавливает из меня смачные шокирующие подробности. А после других терапевтов я как выжатый лимон.
Я киваю:
– Он так отличается от психотерапевта, к которому я ходила раньше.
– И чем же?
Я вспоминаю неряшливую краснолицую женщину, от которой несло нафталином и которая вечно поправляла очки в дешевой оправе на кривом носу.
Я сглатываю комок:
– Он так молодо выглядит.
Оливия корчит гримасу:
– Ему около тридцати.
Я краснею:
– Да, дело не в возрасте, главное, что он помогает тебе.
Сестра берет из ящика расческу и проводит по волосам.
– По-твоему, с ним легко разговаривать?
Я киваю.
– И о чем вы говорили? – спрашивает она.
– Когда?
– Возле кофейни. – Вопрос звучит легко и непринужденно, как будто Оливию не слишком интересует ответ, но ее выдают напряженные плечи. – Вы разговаривали довольно долго.
Она хочет знать, говорил ли Гидеон о моем возвращении в Блоссом-Хилл-хауз. А я наивно надеялась, что эта идея растворится и исчезнет, как кубики льда в воде.
– Он спросил, не хочу ли я остаться на время здесь, – я откашливаюсь, боясь продолжать. Хотя и должна это сказать. – Но я не могу. Не могу вернуться к маме и папе.
Сестра замирает с расческой в руке:
– Почему?
– У меня жених, свой дом.
– Но это всего на несколько недель. Пока не начнутся занятия в школе. Или Оскар не разрешит?
Если честно, я даже не заговаривала с ним об этом, потому что
– Он не такой. Он мне ничего не запрещает.
– Кроме путешествий.
– Оливия, – уязвленно шиплю я.
– Тогда в чем дело? Почему тебе на время не переехать домой?
– Потому что Блоссом-Хилл-хауз – не мой дом. Уже нет. Я не могу просто взять и отказаться от своей жизни.
Сестра мрачнеет:
– Конечно. Какой нормальный взрослый человек одинок, без работы и к тому же живет с родителями? – Она швыряет расческу на комод.
Я встаю:
– Я не это имела в виду. Прости, что в последнее время мы редко виделись. Я избегала приезжать сюда после ссоры с папой, но теперь буду стараться приезжать каждый день.
Очень долгое, холодное молчание.
– Поступай как считаешь нужным, Кейтлин, – ощетинивается Оливия, разочарованная и разгневанная.
Сестра разглаживает на себе платье:
– Флоренс здесь?
Я киваю.
– Отлично.
Она поворачивается и идет к двери.
– Я возьму стаканы, и мы сможем…
Она поворачивается на каблуках. Вздергивает подбородок – волевой, каменный:
– Вообще-то я предпочла бы побыть с ней наедине. Думаю, легче поговорить с лучшей подругой детства без младшей сестры.
Она поворачивается и уходит, не оглядываясь.
Я семеню следом, но мама перехватывает меня внизу у лестницы.
– Можно тебя на пару слов?
Я смотрю сквозь нее. Я не вижу Оливию, но слышу, как она достает стаканы из шкафа на кухне.
– Чья это была идея – взять папину кредитку в тот день, когда вы с сестрой отправились на шопинг?
Мне не терпится догнать Оливию до того, как она выйдет в сад, и я рассеянно отвечаю:
– Это папа ей дал.
– А не ты взяла карту в его кабинете?
Я слышу, как открываются французские двери.
– Это ты сделала? – настаивает мама.
Я отвожу взгляд от кухонной двери и вижу, как мама озабоченно вертит на пальце обручальное кольцо.
– Что сделала?
– Взяла кредитную карточку отца, – раздраженно цедит она сквозь зубы.
– Нет. Я тебе только что сказала: он сам дал ее Оливии.
Мама отворачивается.
– Разве нет? – спрашиваю я.
Секундная пауза.
– Да, точно, – мама улыбается. – А ты не пойдешь с девочками в сад?
Девочки. Как будто им до сих пор тринадцать. Я киваю, быстро прохожу по коридору на кухню и останавливаюсь у французских дверей. Оливия и Флоренс стоят в солнечных лучах, уставившись друг на друга. Флоренс подносит дрожащую руку ко рту. А потом они сплетаются в клубок волос, дыхания и сладкого недоверчивого смеха. Они цепляются друг за друга. И тут я вижу. Вижу, как в одну секунду они возвращаются в жизнь друг друга. Последние шестнадцать лет разлуки исчезают, растворяются. Флоренс отстраняется, всё еще стискивая руки подруги, словно боится, что если отпустит даже на секунду, то Оливия исчезнет, как мираж под палящим солнцем. Они снова обнимаются. Крепко. Очень крепко.
