Не та дочь полностью

– Да, – Джемма вздыхает. – Такое доверяют только по-настоящему близким друзьям.

Она тоже замолкает. Скажи что-нибудь, мысленно прошу я, скажи что угодно.

– Слушай, мне пора. Сара меня убьет, если опоздаю.

Она отключается, и я остаюсь сидеть в густой гнетущей тишине. Но вскоре телефон вибрирует от входящего вызова. Это Оливия. Сначала она не произносит ни слова. Слышны только уличный шум и ее прерывистое дыхание.

Почувствовав неладное, я вскакиваю с места:

– Оливия?

Она по-прежнему молчит, но я чувствую, как в трубке шипит ее страх. Я мигом оказываюсь в коридоре, обуваю босоножки, хватаю ключи от машины:

– Где ты? Я приеду за тобой.

– Я не знаю, – всхлипывает она. – Я села в автобус, а потом пошла пешком. Я заблудилась. Я… – Она так сильно рыдает, что я не могу разобрать слова.

– Скинь геолокацию, и я тебя найду.

– Я не знаю, как это.

Конечно, она не знает.

– Ладно, просто скажи, что ты видишь.

Разобравшись, что она в Брадфорд-он-Эйвоне[38], прошу ждать меня в парке у канала.

Через двадцать минут я вижу Оливию у моста. Сестра привалилась к стене здания и смотрит на воду. На ней шорты, короткая футболка оверсайз, шнурки на кроссовках не завязаны. Значит, она обувалась в спешке, сбегая из дома. Я с ходу обнимаю ее. Оливия прижимается ко мне. В ее волосах запуталась пара листьев – значит, бежала через лес мимо заброшенного сарая. Она дышит часто и неглубоко. Я говорю ей вдыхать воздух через нос и медленно выдыхать через рот, но она так бурно всхлипывает, что не в состоянии последовать совету. Я откидываю слипшиеся волосы с ее лица и беру его в ладони. Прохожие замедляют шаг и пристально смотрят на нас, но я не обращаю на них внимания.

– Всё в порядке, – успокаиваю я. – Говори, что видишь вокруг, и называй цвета.

Она по-прежнему всхлипывает, ее лицо красное, заплаканное и потное.

– Давай вместе, – предлагаю я. – Начинаю. – Я оглядываюсь: – Темно-синяя скамейка.

Я жду. Оливия непонимающе смотрит сквозь слезы. Я делаю еще одну попытку:

– Желтая горка.

Она следит за моим взглядом и смотрит на детскую игровую площадку на другом конце парка:

– Зе… зеленая трава.

– Да, вот так! – Я киваю и улыбаюсь самой ободряющей улыбкой учительницы начальных классов. – Вот так – отлично!

Снова моя очередь:

– Ярко-розовые розы.

Я медленно убираю руки от ее лица, но она берет их в свои. У нее липкие ладони.

– Красные, – вздыхает она. – Красные качели.

– Серебристый мост.

Ее пальцы крепче сжимают мои. Она качает головой. Она снова замыкается в себе, глаза наполняются слезами. Я отчаянно оглядываюсь:

– Ореолиновые[39] подсолнухи.

Она хмурится:

– Что?

– Ореолиновые подсолнухи, – повторяю я.

– Ореолин, – Оливия улыбается. – Это не цвет.

– Так и есть. Это цвет тех подсолнухов.

– Ореолин, – смеется она.

– Чего смеешься?

– Ты не могла назвать нормальный цвет?

– Например?

Она хохочет еще громче:

– Например, желтый!

– Я уже называла желтый. Желтая горка. Хватит ржать. Это цвет. Нормальный цвет.

– Ореолин, – напевает Оливия. – Ореолин, ореолин, ореолин.

Я тоже начинаю смеяться: чем больше она повторяет это слово, тем нелепее оно звучит.

– Он теплее желтого. Более радостный. Солнечный.

– Солнечный ореолин, – фыркает сестра между приступами смеха.

Мы уходим прочь, смеясь так сильно, что трясутся плечи. Прохожие пялятся на нас, и мы хохочем еще больше. Я еще не знаю, что именно вызвало у Оливии приступ паники. Но мое сознание греет факт, что когда сестре кто-то понадобился, она позвонила мне. По крайней мере, я что-то для нее значу.

Она рассказывает, что у нее был тяжелый допрос в полицейском участке, а когда она вернулась домой, на нее набросилась мама. Оливию злит, что у всех остальных жизнь движется вперед, а она застряла в прошлом и родители по-прежнему обращаются с ней как с ребенком. Она задается вопросом, будет ли у нее когда-нибудь нормальная жизнь. Мы беседуем почти час, бродя по парку под изнуряющей жарой.

Затем выходим на главную улицу, чтобы утолить жажду.

– Сюда? – Оливия кивает в сторону кафе, на стене которого снаружи висят цветочные корзины.

– Хорошо.

– Можно я подожду снаружи? Я сейчас не могу находиться в толпе.

Я достаю из холодильника две бутылки воды и иду к стойке.

И замираю на месте от изумления.

В самом углу, в глубине, сидит Оскар. Он не в Лондоне. И он не один. Обедает с другой женщиной. Стройной, загорелой блондинкой с длинными ногами. Такими длинными, что у мужчин сразу возникают фантазии, как она закидывает ноги им на талию… Я пристально смотрю на них. Женщина что-то говорит – должно быть, веселое, потому что Оскар смеется так сильно, что в уголках его глаз появляются морщинки.

– Эй? – окликает кассирша таким тоном, что я понимаю: это уже не первая попытка привлечь мое внимание. Спотыкаясь, подхожу ближе. Пока она просматривает напитки, я не спускаю глаз с жениха, который наслаждается тайным свиданием с незнакомкой. Между ними кусочек шоколадного торта. Один десерт. Две ложки. Оскар наклоняется вперед, его рука всего в нескольких миллиметрах от ее. Я увидела достаточно и, расплатившись, сразу ухожу.