Не та дочь полностью

Я киваю.

Она переглядывается с коллегой:

– Дело в том, мисс Арден, что дверь в кабинет не заперта.

Я ошарашенно смотрю на нее. Я уверена: он запер меня. Я точно слышала поворот ключа.

Оскар вздыхает.

Я начинаю ковырять кожу вокруг ногтей. Хоть бы все они перестали смотреть на меня как на циркового уродца. И всё же нельзя винить их за то, что они мне не верят. Из дома ничего не пропало. Наши ноутбуки, телевизор, мои драгоценности, наличка – всё на месте. По телефону Оскар слышал мой испуганный крик, но человек в маске во время нападения молчал. О его присутствии в доме свидетельствуют только беспорядок в кабинете Оскара, мой разбитый телефон и синяки на руках, похожие на чернильные пятна. Но это могла сделать я сама. По крайней мере, полиция делает одолжение и записывает мои показания. Всё это время Оскар держит меня за руку, но его ладонь едва-едва касается моей. В этом прикосновении нет тепла, и я не чувствую себя уверенной и защищенной. Полицейские предполагают, что я спугнула вора, хотя не могут объяснить запертые двери и отсутствие следов взлома.

Когда они уходят, Оскар садится на диван, обхватив голову руками.

Я робко сажусь рядом. Хочется дотронуться до него, положить руку на плечо, но мы оба ощущаем какую-то неловкость. Я чувствую, что он не хочет, чтобы к нему прикасались. По крайней мере, я.

– Кейт, – он опускает лицо в ладони, – ты точно кого-то видела?

– Не просто видела, Оскар, на меня напали, – я изо всех сил пытаюсь скрыть раздражение.

Он стонет, поднимает глаза и устало смотрит на меня, как родитель на непослушного ребенка:

– Он напал на тебя, но ты практически не пострадала. Тебе не кажется это странным? Зачем ему вламываться в дом, заходить ко мне в кабинет, запирать тебя внутри и уходить?

Он прав. Я знаю, он прав, но именно так и было. Так и было. Я всё еще чувствую, как его рука в перчатке зажимает рот, чувствую запах кожи и тяжесть тела, прижимающего меня к стене. Оскар должен был быть дома. Почему его не было?

– Где ты был сегодня вечером?

– Выпивал с друзьями.

– С какими друзьями?

Он встает:

– Ты же не думаешь, что это был я?

– Нет, конечно, нет. Просто… Так с какими друзьями?

– Какая разница?

Мне не нравится, что я сижу, а он стоит, поэтому я тоже встаю. Оскар хмурится и выходит в коридор. Я иду за ним на кухню. Учитывая, что я пережила, непонятно, почему меня так волнует, где и с кем он провел время. Но я повторяю вопрос.

Он раздраженно включает чайник и достает из шкафа две кружки. Я смотрю ему в спину. Я тоскую по человеку, который установил мольберт на утесе в Сент-Айвсе, который занимался со мной сексом в ванне, который шептал, уткнувшись в мою голую спину, как я прекрасна, что я для него – целый мир. Но этого Оскара больше нет. А тот, кто рывком открывает холодильник так, что молоко выплескивается наружу, – чужой, незнакомый человек.

– С кем? – настаиваю я.

– Со Стивеном и Тимом, – огрызается он.

– Я думала, Стивен в отпуске.

Он набрасывается на меня:

– Ты на что намекаешь?

Чайник закипает, но мы не обращаем на него внимания, уставившись друг на друга, и он выключается сам.

– Ни на что. Я… – На что я намекаю? Что Оскар заодно с человеком в маске? Что он дал ему ключ? Что на самом деле прослушал мое голосовое сообщение гораздо раньше и предупредил человека в маске, что я одна дома? Может, и так. Одно я знаю наверняка: в последнее время Оскар что-то скрывает. – Ты что-то недоговариваешь.

Он смотрит на меня как на главное разочарование в жизни:

– Зачем ты снова затеваешь ссору?

И, не дожидаясь ответа, начинает заваривать чай. Только одну кружку. Я отправляюсь спать в одиночестве.

Я на несколько дней запираюсь в спальне. Не принимаю душ, не переодеваюсь. Вся еда на вкус как пластиковые пуговицы. Оскар спит в гостевой спальне – дальше по коридору. Я ни о чем не спрашиваю, а он ничего не объясняет.

Видимо, он позвонил моим родителям и рассказал о взломе (хотя даже не уверен, что это было на самом деле), потому что они приехали и обращаются со мной так, будто я хрупкое зеркало, которое вот-вот может разбиться. А того, кто разобьет зеркало, ждет семь лет неудач[46].

Папа стоит в дверях, глядя на меня с жалостью и беспокойством, которые ничуть не лучше его клокочущей ненависти и разочарования. Мы встречаемся взглядами. Он хочет что-то сказать. Я вижу, как он перебирает слова, словно карты в колоде, в поисках идеальной комбинации. Но, прежде чем он находит ее, снизу его зовет мама. Секунду он мешкает и исчезает, унося с собой всё, что хотел сказать.

Мама занимается уборкой и прочей домашней работой, которую я забросила. Я валяюсь в постели, уставившись в потолок и прислушиваясь к брызгам полироли, а через несколько минут – к непрерывному гудению пылесоса. Я тоскую по тем беззаботным воскресным утрам, когда мы вдвоем с Оскаром наводили в доме порядок под музыку, громко и фальшиво подпевая. Между припевом и куплетом Оскар с пыльной тряпкой в руке притягивал меня к себе и признавался в любви.